Голуби ведь символ любви. И не только белые – вообще все. Разве ж птенцы выбирают, какого цвета они будут? Гулька не виноват, что он сизый. Может, он белый душой.
Первую неделю пациент смиренно ел, пил и какал. Не помер – и то хорошо. Вёл он себя спокойно, только махал крыльями и клевался, когда я меняла ему подстилку.
А самое хорошее, что Костя даже не подозревал о временном питомце. Гулька затихал, когда видел из-под ванны Костины ноги.
Для скорейшего выздоровления гули я открыла дверь ванной. Не то мало ли ему света не хватает или он задохнётся в закрытом помещении.
Одного я не учла: что раны гулины заживут, и он захочет выйти погулять. Не даром же он гулей называется.
***
Утром я проснулась от Костиного крика из коридора:
– Наташа, на что я только что наступил? – спросил он громко, на всю квартиру.
Я поняла, что операция Штирлица провалилась, и не нашла ничего лучше, чем спрятаться под одеяло и тихонько подхихикивать.
– Наташа, почему по всему дому птичьи какашки? – донеслось ещё громче.
Никто ещё так грозно не произносил слово «какашки», клянусь.
Из ванной послышался плеск воды, а через несколько минут в мою комнату ворвались и попытались вытащить меня из-под одеяла.
– Наташа! А ну вылезай!
– Не-е-ет! – верещала я, будто меня похищают.
Я боролась до последнего, но проиграла битву. Одеяло пало, являя миру мою щуплую шкодливую фигурочку.
В качестве наказания мне всучили тряпку и велели разминировать поле. А мины были повсюду.
За ночь гулька разгулялась: успела обгадить не только пол, но и диван в гостиной, которая была не закрыта, и кухонный стол.
– Как ты вообще додумалась до такого! – возмущался мой попечитель.
– Ну, он же раненый был, я и пожалела…
– Надо было его хотя бы на балкон вынести. Кто ж птицу держит под ванной? Мы же там моемся, а он, может, заразный какой-нибудь!
– На балконе ты бы заметил, – призналась я. – Ты бы сказал: это уличная птица, она должна жить на улице и бла-бла-бла, – объяснила я свою логику. – А мне птичку жалко!
Костя закатил глаза и театрально взвыл.
– И вообще, – пустила я в ход последний аргумент. – Какашки – это к деньгам.
– В твоём случае они к бо-о-ольшой уборке, – не без удовольствия позлорадствовал Костя, дал мне щелбана в лоб, хохотнул и убежал к себе в комнату, заметив, что я собираюсь запустить в него грязной тряпкой.
Неблагодарного выздоровевшего гульку я выпустила в этот же день и поняла, что любовь любовью, а притаскивать голубя домой – так себе идея.
Что только не сделаешь, чтобы выглядеть круто в чужих глазах. А школа – это место, где все только и делают, что показывают друг другу свою крутость. Чем я хуже?
На этот раз Чуча притащил в класс пакет с лимонами и сказал, что подарит большую шоколадку тому, кто съест целый лимон и не поморщится. Игриво поманил огроменной плиткой, чтобы все поняли, что это не шутка.
Слопать лимон? Плёвое дело! После «гнёздышковых» харчей лимон – это десерт! Куда вкуснее сушёных пауков и заплесневелого хлеба.
За главный и единственный приз билось семеро человек, остальные заняли места зрителей. Кто-то даже снимал конкурс на видео и скандировал наши имена.
Угадайте, кто победил? Я, конечно же! С чуть подрагивающей улыбкой я поглотила целый лимон, в душе представляя его чуть кисловатым апельсином. Ничего так, бодряще.
Зато морщился Чуча, вручая мне шоколадку. Не хотел отдавать, зараза. Но я победила, так что плитка по праву моя!
Из школы я шла счастливая. Шоколадка во внутреннем нагрудном кармане куртки грела душу (а душа грела шоколадку).
Вот Костя обрадуется, что я, добытчица такая, принесла трофей! А вечером за чайком и беседу душевную можно завести, и о личном поговорить…
Дома оказалось, что шоколадка подтаяла. Красивые очертания долек с надписями сверху оплыли. Двести граммов прелести превратились в бесформенную мягкую массу. Увы…
Нельзя такой страх показывать Косте. Нельзя…
Вот вечно у меня так: планируешь одно, а получается лабуда какая-то.
Ты, боженька, меня в качестве главного клоуна держишь? Сколько можно уже издеваться? Хорош!***
В холодильнике тосковал куриный суп, но я рассудила, что после тарелки бульона дефектная шоколадка в меня не влезет. Так что обедом я пожертвовала.
Пожалуй, такой высоты мой желудок ещё не брал. Чтобы уместить в животе огромную шоколадину, пришлось поднатужиться. Язык онемел рассасывать шоколадные кусочки. Под конец я даже вкуса не чувствовала, а чисто из упрямства засовывала в себя остатки плитки.
До Костиного возвращения с работы угощение не дожило. Я упрятала его в самое надёжное на свете место. Теперь никто не узнает. Улик нет.
Даже обёртку я сожгла над раковиной. Ибо секретный агент-сладкоежка не должен оставлять за собой следов.
Где-то через час, когда я занималась зубрёжкой уроков, у меня заболел живот. Терпимо, но неприятно.
Ну вот почему от всяких там бульонов живот не болит, а стоит пообедать сладостями – и привет? Что за несправедливость?
– Наташ, почему супа не убыло? – спросил Костя за ужином.
