Однако в тот день есть хотели немногие. Мы впервые за несколько недель вышли в море, и это был холодный февральский день, а большие серые волны вели корабль в тошнотворном танце. Мичманы и юнги уже висели за бортом, и даже некоторые из бывалых моряков позеленели. Из моих товарищей по кубрику только Сэмми Боун был совершенно счастлив.
— Чувствуете качку, парни? — спросил он наш кубрик. Когда никто не ответил, он достал кожаный мешочек и положил его на стол.
— О нет! — простонал Томас Слейд. — Только не это…
— Заткни свою хлеборезку! — злобно бросил Сэмми и продолжил. — А вот это, парни, «старое матросское средство от морской болезни». — Он развязал шнурок на горлышке мешочка и вытряхнул содержимое. — Ты такого никогда не видел, а, Джейкоб? — сказал он, по-отечески улыбаясь мне. Он поднял предмет и помахал им у меня перед носом. Это был кожаный ремешок, длиной около фута, с отвратительным куском склизкого хряща, привязанным к одному концу. Мой желудок перевернулся от одного его вида, а все мои товарищи выжидающе смотрели на меня. — А делать надо вот что… ты просто глотаешь это… а когда оно дойдет до половины, вытаскиваешь обратно!
Меня вырвало из самых глубин желудка, снова и снова, а Сэмми чуть не задохнулся от смеха. Полагаю, этой шутке тысячи лет, и афинские моряки рассказывали ее друг другу на своих галерах, но для каждой новой жертвы она как в первый раз. Странно было то, что после этого я почувствовал себя лучше.
Через пару недель мы присоединились к конвою и оказались под командованием адмирала синей эскадры, сэра Дэвида Уэстона, державшего свой флаг на новеньком девяностопушечном корабле второго ранга «Пондерес». У него было дюжина семидесятичетырехпушечных кораблей и столько же фрегатов, чтобы безопасно вывести конвой из зоны досягаемости французских крейсеров. Была даже вероятность, что французы попытаются перехватить конвой линейным флотом, так что существовала полная вероятность неминуемого сражения.
Сам конвой насчитывал почти сотню торговых судов, битком набитых продукцией северных мануфактур, и сулил целое состояние в виде призовых денег. Некоторые шли в Испанию или Португалию, другие — в Гибралтар, но сердцевиной всего ордера был двойной ряд больших кораблей, некоторые водоизмещением до тысячи двухсот тонн, которые гордо катились по волнам с чванливым видом линейных кораблей. Они начинали долгий двухлетний путь в Ост-Индию и обратно. Это были корабли Ост-Индской компании, размерами и видом напоминавшие двухдечные линкоры и несшие на борту внушительную батарею орудий. На деле они были далеко не так грозны, как казались. Они могли сражаться с малайскими пиратами и им подобными, но не с настоящим военным кораблем.
Адмирал держал свои линейные корабли единой группой с наветренной стороны от конвоя на случай появления французского флота, а всю эту огромную громаду судов окружил облаком проворных фрегатов, которые должны были стать его глазами и ушами и отгонять более вероятную угрозу в лице каперов. Насколько хорошо это работало, сказать не могу. Семидесятичетырехпушечные корабли и большие «индиамены» держали строй достаточно хорошо, но что до остальных, то, как и водится у капитанов торговых судов, они делали что хотели.
Для фрегатов настала горячая пора: с флагмана то и дело летели сигналы догнать то одно, то другое судно и вернуть его в строй, а капитан Боллингтон срывал голос на шкиперов, которые не могли или не хотели подчиняться приказам. Когда все остальное не помогало, мы показывали зубы и заставляли их повиноваться с помощью наших орудий.
Так, первый выстрел настоящим ядром на моей памяти был сделан поперек курса другого британского судна, угольщика из Ньюкасла под названием «Мэри Дуглас». Судя по выражению лица капитана Боллингтона, еще пять минут неповиновения — и следующее ядро полетело бы прямо в корпус. Между торговым и военным флотом любви было мало.
Так продолжалось несколько дней, пока конвой тяжело вваливался в Бискайский залив. Моя морская болезнь отступила, и я, сам того не желая, начал наслаждаться жизнью. Для капитана Боллингтона и офицеров это было ужасное время работы, тревог и хлопот, но для всех остальных это было просто захватывающе: носиться взад-вперед вдоль медленных колонн «купцов», палить из пушек и в целом упиваться нашей скоростью и мощью. Славная жизнь для парня, ничего не скажешь.
Помимо исполнения нашего долга овчарок, капитан Боллингтон находил время и для артиллерийских учений, и мы начали осознавать истинную глубину его страсти к артиллерии. Учебные стрельбы боевыми ядрами проходили каждый день, и хотя я и раньше участвовал в орудийных учениях, в море это было совершенно иное дело, когда огромные неуклюжие пушки словно оживали и катались по ныряющей палубе.
