Остановленную, сорвавшуюся с креплений пушку было относительно легко привязать к ее товарке. Это создавало двойную нагрузку на крепления, удерживавшие «ручное» орудие, но в тот момент это была лишь одна из самых незначительных угроз, стоявших перед кораблем. Итак, лейтенант Хаслам сделал все, что мог, для матроса, раздавленного пушкой, а мы с лейтенантом Уильямсом потащились обратно на квартердек, где я сменил капитана у штурвала. Лейтенант изучил движение корабля.
— По-моему, ей стало легче, сэр, — сказал он.
— Именно так, — ответил капитан, — и ветер тоже стихает.
Теперь он дул ровно. Свирепо, но уже без порывов, как раньше, и не было сомнений, что «Фиандра» идет по волнам так, как и задумали ее строители. На какое-то время мы были спасены. По крайней мере, мы так думали.
Ибо вскоре наступил рассвет, и утренний свет явил нам самое ужасное, что может увидеть моряк. Мы обнаружили, что нас несло с огромной скоростью, и мы оказались гораздо, гораздо ближе к Франции, чем думали наши офицеры. Они полагали, что мы все еще в открытом море, где есть простор для маневра. Но это было не так. Ночью Франция протянула свои руки, чтобы поймать нас, и длинная черная полоса утесов была отчетливо видна с квартердека. Они окружали нас в огромной бухте, и по мере того, как рассветало, мы могли видеть белые волны, бьющиеся о скалы у подножия утесов. Я посмотрел на других моряков у штурвала и увидел ужас в их глазах.
Вы, выросшие в век пароходов с железными корпусами, не можете себе представить ужаса того момента. В наши дни, окажись корабль в бухте у подветренного берега, он даст полный ход, и поворот штурвала выведет его в море, весело дымя трубами (а капитан, скорее всего, будет пить херес с пассажирами). Он может идти прямо против ветра, если захочет.
Что ж, под парусом так было нельзя. Капитан Боллингтон немедленно приказал положить руль на борт и попытался вывести корабль в море в крутой бейдевинд. Но это было бесполезно. Он никогда бы не обогнул северный мыс бухты, и капитан, лейтенант Уильямс и мистер Голдинг, штурман, срочно совещались, сгорбившись против ветра и брызг, перекрикивая друг друга.
— Я говорю, мы должны сделать поворот фордевинд, — сказал мистер Голдинг. — Если мы попытаемся сделать поворот оверштаг на таких волнах, ее наветренный борт уйдет под воду. Она никогда не пройдет через ветер, и нас бросит в левентик и выбросит на берег.
— Нет! — сказал лейтенант Уильямс. — Это не годится. У нас нет места для маневра. Еще кабельтов под ветер — и мы погибли. Мы должны сделать поворот оверштаг!
— Я согласен с вами обоими, — сказал капитан. — Мы не можем сделать поворот фордевинд, и я сомневаюсь, что мы сможем сделать поворот оверштаг. Созвать всю команду, приготовить якорь у подветренного кат-бакена и завести шпринг с кормового пушечного порта. Я попытаюсь сделать поворот оверштаг, и если это не удастся, я поставлю корабль на якорь с заносом кормы.
Лейтенант Уильямс и мистер Голдинг на секунду замешкались и переглянулись.
— Вы поставите на якорь с заносом кормы, сэр? — спросил Голдинг, и на его лице был виден страх.
— Если у вас нет лучшего предложения! — отрезал капитан, и Голдинг облизнул губы.
— Так точно, сэр, — сказал он, и на корабле в мгновение ока закипела яростная деятельность. Вся команда была брошена на работу, каждый матрос и юнга, от кока до сицилийских музыкантов, чтобы совершить тот отчаянный морской подвиг, на который собирался пойти капитан. В конце концов, не было смысла кого-то жалеть. Если бы это не было сделано совершенно безупречно, мы бы все вместе утонули.
Итак, двести пятьдесят человек метались в тесных пределах скрипящего, качающегося фрегата, поглощенные непосильной задачей и в непосредственном страхе за свою жизнь. Мы вытащили огромный, неуклюжий якорный канат и разложили его на палубе. Мы закрепили его за рым нашего лучшего станового якоря у подветренного кат-бакена, и боцман с помощниками стояли наготове, чтобы отдать якорь по первому же знаку. Мы завели перлинь с шпиля через кормовой пушечный порт подветренного борта и вперед, чтобы закрепить его за тот же якорный рым. А я стоял у пушечного порта номер шестнадцать с топором, чтобы по команде перерубить перлинь.
Когда все было готово, капитан Боллингтон приказал положить руль на борт и попытался привести корабль носом к ветру. Но море не позволило. Носовые паруса легли в левентик, корабль ужасно зашатался, и ветер с водой с ревом обрушились на наветренный борт; не просто брызги, а зеленые валы прокатились по баку.
— Отдать! — крикнул капитан, и боцман выбил зажим, державший якорь. Канат взвился, как живой, и, дымясь, устремился за борт, а матросы отскакивали в стороны. Одно прикосновение бегущего каната сдерет кожу до костей или утащит за якорем на дно. «Фиандра» глубоко накренилась, когда якорь вцепился в дно, и канат потянул ее за нос, и ее движение полностью изменилось, когда она пошла по ветру, разворачиваясь на якоре. Это был момент, когда решалось, жить нам или умереть.
