Пение, монотонное как серая земля, как серое дерево, взмывало внезапными вспышками страсти, потом угасало как угли костра. Пыльные голоса замирали. Снова оживали. Один голос вплетал в песню веселые нотки, расцвечивая напев яркими попугайскими перышками. Большие, неуклюжие пеликаньи голоса расправляли медленные крылья. Еще раздавались смех юных голосов и хихиканье черных женщин.
— По крайней мере, я намерен понаблюдать за этой церемонией, — объявил немец, вспомнив о научной цели экспедиции.
Он начал расплетать свои длинные ноги.
— Нет! — воскликнул Джеки неожиданно высоким, уверенным голосом. — Нет-нет. Не сейчас.
И они продолжили сидеть. Через просветы в черных ветках синее сливалось с синим, пока глубина не потеряла всякий смысл. Летали искры. Пахло горячей золой и холодными звездами.
Пока не настал конец.
Определенно, пение кончилось.
— Слышите, эти черные язычники уже не поют? — спросил Гарри Робартс, нескладный белый парнишка.
Джеки ушел, сопровождаемый своими двумя женщинами, теперь такими же холодными, как мертвые ящерицы.
Казалось, тишина подарила белой троице свободу, и тогда Фосс подошел к двери и выглянул наружу.
— Фрэнк, Гарри, посмотрите-ка на это небесное явление! Что бы ни случилось, оно слишком прекрасно, чтобы его пропустить.
Голос немца дрожал, пытаясь порвать узы чужого языка. Постепенно одеревенение спадало с него, и он возносился в глубины света.
— Господи, сэр, что же там такое? — спросил Гарри Робартс.
— Очевидно, комета, — ответил Лемезурье.
Настаивать на дальнейших объяснениях Гарри постеснялся, оставшись в благоговейном невежестве. Она была красивая. Она захватила его целиком.
Темнота наполнилась сомнениями и приглушенными голосами. Ветви деревьев или черные руки подрагивали, а Фосс все смотрел на стремительную блуждающую звезду, зачарованный необъятностью неба. Его иссохшийся рот жадно пил темную синеву.
— Да, конечно, комета! — никак не мог успокоиться он.
Молча вошел Джеки.
— Почему ты боишься? — спросил Фосс.
Черный застыл на месте, потом с помощью жестов и нескольких слов стал разыгрывать историю Великого Змея, предка всех людей, который в ярости спустился с севера.
— И чего же нам ждать? — шутливо поинтересовался Фосс. — Что нам сделает этот злой змей?
— Змей съесть, съесть! — вскричал черный мальчик, щелкая в темноте белыми зубами.
Фосс взвыл от удовольствия.
— Значит, черные нас не убьют? — спросил Гарри Робартс. — Мы спасены?
— Если нас не сожрут черные, — ответил Фосс, — или Великий Змей, то рано или поздно нас все равно кто-нибудь съест. Возможно, друг. Человек — лакомый кусочек.
Гарри, который ничего не понял, утешился по крайней мере тем, что в ближайшем будущем ему ничто не грозит.
Фосс обратился к аборигену:
— Вы хотите, чтобы белый человек спас черный от змея? — Исследователь, впрочем, все еще смеялся. Ему сделалось очень легко.
— Змей слишком много магия, мистер Фосс не годиться, — ответил Джеки.
— Значит, вы в меня не верите, — заключил немец, вмиг посерьезнев, и в то же время надеясь, что его бросятся переубеждать.
Ночь выдалась тихая, черные лежали у костров под кольцами золотистого змея. Иногда они поглядывали наверх, однако предпочитали слушать толкования стариков, которые были не менее несчастны от своего знания. Всю жизнь их преследовали духи — бесцветные, невидимые и сравнительно дружелюбные. Даже причудливые обитатели тьмы держались в разумных пределах. И вот явился огромный огненный дух и принялся угрожать маленьким душам людей или же мучительно извиваться в животах наиболее сознательных из них.
Ночью, после того как Фосс прополз вперед, чтобы подбросить веток в костер у входа в шалаш, Лемезурье тихо спросил:
— И какой же у вас план?
— Никакого плана нет, — ответил Фосс, — я доверюсь Господу.
Он проговорил это с сухой усмешкой, потому что слова принадлежали не ему. Лемезурье поразился признанию своего предводителя, хотя в глубине души всегда знал, что так оно и будет. О том же были его сны и довольно убогие, кровоточащие стихи, кои он вырвал из себя и запечатлел на бумаге.
Теперь он сидел, глядя на человека, который не был Богом, и в связи с этим обдумывал собственные виды на будущее.
— Вот вы хорошо все устроили! — сбивчиво выпалил жалкий адепт.
— Да, я виноват, — сказал Фосс, — если мое признание вас утешит.
Он сидел, со смиренным видом держа в руках листик.
— Если вы отрекаетесь… — начал Лемезурье.
— Я не отрекаюсь, — ответил Фосс. — Это от меня отреклись.
— И вы не можете дать нам надежду?
— Почему бы вам не поискать ее самому, ведь в конечном итоге человеку ничего другого и не остается?
И он смял в руке сухой лист, судя по раздавшемуся хрусту.
Лемезурье ждал слишком многого от рук, которые, по сути, были всего лишь костями. Когда рассвело, он так и сидел, разглядывая свои прозрачные ладони.
