Мистер Морант утешал себя, однако, тем, что миссис Фоксборо нуждается в его советах. Каждый день он отправлялся в Тэптен-коттедж, где его сердечно принимали. Молодой человек не мог не замечать, как неизвестность страшила миссис Фоксборо. В ее красивых глазах отражалась неизменная грусть, а в густых каштановых волосах появились серебряные ниточки. Нечего было этому удивляться, ведь она так нежно любила своего мужа. Бедная женщина не видела никакой возможности опровергнуть страшное обвинение против своего супруга. Она не получала от него известий, и, хотя это было делом для нее привычным, сейчас оно не сулило ничего хорошего. Если он жив и в Англии, то не может не знать, что его обвиняют в умышленном убийстве. В наши дни, когда есть газеты и телеграф, молниеносно передающие сведения, как достоверные, так и ложные, нелепо полагать, что человеку может быть неизвестно о том, что его обвиняют в убийстве. Постепенно миссис Фоксборо, прежде возмущавшаяся при мысли о виновности мужа, стала приходить к заключению, что его нет в живых. Она не бралась объяснить бенберийскую трагедию, но грустно замечала Герберту:
— Если бы мой муж был жив, он бы обязательно появился, чтобы опровергнуть это обвинение. Он умер, поэтому полиция и не может его найти… Не могу вам объяснить своего предчувствия, но тем не менее это так. Как это случилось и где, я не знаю, как не знаю и того, кто убил бедного Фосдайка, но я не сомневаюсь, что все это со временем прояснится.
— Мама меня страшно беспокоит, — призналась однажды Герберту Нид, когда миссис Фоксборо ушла в свою комнату, оставив молодых людей в гостиной. — Она очень страдает. Днем она прекрасно держится, но по ночам я слышу ее шаги. Вчера я прокралась к ней, но мама, рассердившись, приказала мне немедленно лечь спать. Я ослушалась и бросилась к ней на шею, мы обе расплакались. Разумеется, Герберт, вы не понимаете, что это значит для нас, женщин, как это облегчает нам жизнь. Мы обе так огорчены. Я очень люблю отца, но вы, Герберт, научили меня понимать, как жена любит мужа, и теперь я знаю, что мои чувства к отцу отличаются от тех, что испытывает к нему моя мать. Я стыжусь, да, сэр, я определенно стыжусь… Ведь вы так много значите для меня, особенно сейчас, когда моего отца обвиняют в таком страшном преступлении… Конечно, я нечасто видела его: сначала я училась в школе, а потом он стал постоянно отлучаться. Но когда он проводил время с нами, то был добрейшим отцом на свете. Если я не разъезжала в экипажах, запряженных четверней, и не носила платьев, шитых золотом, то это лишь потому, что мама удерживала его слишком щедрую руку. Я никогда не поверю, что он виновен в том, в чем его обвиняют, Герберт, но все это убивает матушку. Вы не замечаете этого по ее лицу?
— Конечно, замечаю, милая Нид, но что же нам делать? Вы прекрасно знаете, да и миссис Фоксборо тоже знает, что я готов сделать все возможное, чтобы помочь вам. Но мы бессильны, Нид, нам остается только ждать.
— Да, к сожалению, мы бессильны Герберт, но у нас есть вы, — шепнула Нид с той великой верой в своего возлюбленного, которая свойственна девушкам, когда они еще находятся во власти девических мечтаний.
Замужние женщины, как ни грустно это признавать, не имеют такой веры в своих избранников; они уже знают, что те так же глупы, как и остальные, что они попадают в неприятности не реже других и не особенно умеют из них выпутываться, а если и делают это, то самым прозаическим образом.
— Прощайте, Нид, — сказал мистер Морант, прижимая к груди свою невесту. — Я, разумеется, по-прежнему буду заходить к вам каждый день, даже в отсутствие новостей.
Как мы уже сказали, и портной Стертон поддался той притягательной силе, которой обладают громкие преступления. С тех самых пор, как он побывал в Бенбери, он лихорадочно ждал ареста Джеймса Фоксборо, но не потому, что испытывал личную неприязнь к преступнику, а потому, что мучился желанием узнать разгадку этого таинственного убийства. Хотя Стертон и одолжил Фоксборо деньги через Кодемора, сам портной никогда его не видел, и теперь эта ссуда очень тревожила его. Он не боялся потерять деньги — залог был верный. Стертон не знал, должен ли он сообщить полиции, что у Фоксборо в руках внушительная сумма.
Шли дни, а в газетах все не появлялись разъяснения бенберийского убийства. У публики уже сложилось мнение, что Фоксборо бежал в Америку или Испанию. Дело зашло в тупик, и никто, за исключением Сайласа Ашера, не надеялся, что преступника найдут. Сержант располагал одной уликой, о существовании которой было известно только ему. В своих мыслях сыщик неустанно возвращался к заветному письму:
«Когда я разгадаю его, то узнаю тайну бенберийского убийства. Для меня оно написано по-турецки, нет, по-китайски, но иностранному языку же можно научиться, научусь и я. Ясно теперь одно: если Фосдайка действительно убил Фоксборо, то у него был сообщник, который и написал это письмо».
