Пусковой механизм горит в её сознании подобно свече.
– Я предлагаю сделку, – говорит Сумангуру. – Ты обезвреживаешь ловушку, установленную ле Фламбером у Врат Царства. Я выхожу. Ты получаешь обратно свой корабль. Все довольны. Что ты на это скажешь?
Что произойдёт, если она здесь погибнет? Пеллегрини сотворит другую Миели.
Кроме «Перхонен».
Миели ощущает боль корабля, присутствие чужих сил в её системах, фальшивые ноты в её песне.
– Ну?
– Ты выиграл, – произносит Миели.
Тело Советницы Алайль – это настоящий лабиринт. Таваддуд видит её движения за пеленой Печатей. И на ум приходит детская песенка, которую частенько напевал ей джинн Херимон:
Алайль почти целиком заполняет светлый тетраэдр своей рабочей зоны во дворце на Осколке Соареца.
Она представляет собой паутину светящихся сапфировых нитей, толстых прозрачных кабелей и пучков миниатюрных извивающихся щупалец. Словно таинственное морское существо, грациозное в глубинах океана и беспомощное на берегу, она простирается над полом и вдоль стен, вокруг столов и статуй. Часть её тела проросла сквозь стены, смешалась со светлой ромбовидной черепицей дворца и сучковатыми ветками тянется наружу. В центре паутины лежит бесформенный мешок, напоминающий брюшко москита, наполненное кровью; внутри плавают пульсирующие органы.
Пелена Печатей в холле – серебряные и золотые надписи в воздухе, начертанные мухтасибами вокруг заражённой части дворца Алайль, – частично загораживают это зрелище, но от этого не становится легче. В воздухе стоит резкий запах горелой пыли и металла.
Таваддуд пытается смотреть на всё это глазами врача, ведь она повидала немало ужасных травм, нанесённых диким кодом, но
Уже через несколько секунд она вынуждена отвернуться и зажать рот рукой.
– Я вас предупреждал, – говорит Кающийся по имени Рамзан.
Как-то раз Алайль приходила с визитом к её отцу. Таваддуд запомнила её строгой, скромной худощавой женщиной с обветренным лицом, в простом костюме муталибуна, с атар-очками на шее. У неё были длинные чёрные волосы, но на макушке имелась проплешина в форме континента, где блестел сапфировый череп, что делало её похожей на куклу Дуни, у которой был вырван клок волос.
В отличие от большинства других мухтасибов, которые носили своих джиннов в кувшинах, карин Алайль обитал в механической птичке с золотыми и алыми перьями и эбеновыми глазами. Птица была сделана из такого тонкого металла, что могла летать. Таваддуд всегда представляла себе, как она летит в стае рухов, уносящих корабль Алайль в пустыню, и служит своей госпоже глазами, замечающими вспышки дикого кода и безумных джиннов. «Её зовут Арселия. Она моя благоразумная половина», – сказала тогда Алайль.
Больше всего на свете Таваддуд хотела стать такой, как Алайль.
Таваддуд замечает подошедшего Сумангуру.
– Что вы можете сообщить о том, что здесь произошло? – спрашивает он у Рамзана.
Гогол Соборности хранил молчание на протяжении всего полёта на ковре и проявлял полное равнодушие к видам проносящегося внизу города. «Материя, какой бы она ни была, неважна», – ответил он на её вопрос о том, нравится ли ему Сирр. Но сейчас его глаза ожили, и в них зажглось нечто вроде любопытства.
Рамзан вытягивает свои тонкие пальцы. Это тощее высокое существо, худые ноги которого едва касаются пола. Его тело покрыто соединёнными друг с другом белыми, красными и чёрными пластинами, что придаёт ему сходство с мозаичной картиной: по законам Сирра мыслеформы джиннов не могут принимать человеческий облик. На лбу у Рамзана блестит золотая эмблема, указывающая на его ранг – третий круг. Джинны-полицейские редко прибегают к визуальным формам: их основная задача – оставаться невидимками, чтобы бороться с преступниками и похитителями тел. От Рамзана слегка пахнет озоном, время от времени его силуэт становится зернистым и слабо потрескивает. Таваддуд он кажется смутно знакомым: вероятно, они встречались на каком-то из приёмов отца.
