– Хорошо. Мы не единственные, кто занимается поисками аль-Джанна, но план пока работает. Я подозреваю, что скоро кое-кто будет собирать большую группу наёмников. Если Миели сумеет внедриться в нужный отряд, мы быстро продвинемся.
– Именно из-за него я сейчас изображаю из себя паука.
– Я всегда держу слово, и тебе это известно…
– Сейчас не время трусить. Не забывай, мы заключили сделку.
Голос корабля внезапно пропадает. Я бормочу проклятья. Но мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Я снова машу рукой Таваддуд. Ещё две сотни метров остались позади. Я чувствую боль и усталость. Состояние напоминает простуду. Когда я создавал эту оболочку из компонентов системы Ковша, я не смог воспроизвести никаких серьёзных усовершенствований своего изготовленного в Соборности тела – оно до сих пор остаётся на борту «Перхонен» в состоянии стазиса. А дикий код, чем бы он ни был на самом деле, серьёзно вредит моим внутренностям. Остаётся только надеяться, что я смогу продержаться до завершения работы.
Кроме того, должен же у меня быть запасной вариант.
Таваддуд дёргает за верёвку. Под нами показалось что-то вроде галереи. Она не освещена, поблёскивают только защищённые Печатями стёкла.
Как только я принимаюсь резать стекло, мой ку-инструмент шипит и отказывается работать, изменив при этом форму. У меня вырывается ругательство, и бесполезное приспособление летит вниз, в темноту, крутясь и рассыпая искры, словно фейерверк.
– Попробуйте это, – произносит Таваддуд и протягивает старинный резак: алмаз, закреплённый на металлическом стержне.
Алмазы в Сирре ничего не стоят: мальчишки без труда собирают их в местах крушений кораблей Соборности, погибших во время Крика Ярости. Я испытываю определённое удовольствие, используя в качестве режущего инструмента предмет, по стоимости равный тысяче гоголов Соборности. Ещё несколько мгновений, и я осторожно вытаскиваю стеклянный диск. Через образовавшееся отверстие мы проникаем внутрь.
Этот дворец ремонтируется, здесь тихо и пусто. Таваддуд ведёт меня к выступу на вертикальной стене, уходящей к основанию Осколка, я заглядываю в зияющую пропасть и вижу лишь провода джиннов.
– А как мы теперь будем спускаться? – спрашиваю я.
Таваддуд поднимает на меня серьёзный взгляд.
– Господин Сумангуру, вы доверяете мне?
Её темные глаза загадочно блестят в темноте. Ей многое пришлось пережить. Подобно мне, она сбежала из одной тюрьмы и оказалась в другой. Она преследует недостижимую цель и хочет поступать правильно.
«Перхонен» права. Я её разочарую.
Я медленно киваю и улыбаюсь ей.
– Тогда дайте мне руку.
Она неожиданно крепко сжимает мои пальцы. А затем шагает в бездну и увлекает меня за собой.
У меня вырывается вопль, и я отчаянно пытаюсь за что-нибудь ухватиться, но уже поздно. Мы несёмся вниз, в темноту. Я слышу смех Таваддуд. Внезапно вокруг возникает янтарное сияние, похожее на волшебную пыль, и падение замедляется, словно нас подхватило дыхание Бога.
– Сеть ангелов, – выдыхаю я.
Таваддуд парит рядом со мной.
– Да! – смеётся она. – Лишь на Осколке Угарте она сохранилась и полностью функционирует. Здесь живут самые богатые торговцы гоголами. Только надо точно знать место.
Я закрываю глаза, отдаваясь во власть древних ангелов, охраняющих Сирр-на-Небе, и не открываю до самой земли.
После спуска они на последнем трамвае едут до подножия Осколка Узеда.
Таваддуд стоит напротив Сумангуру и держится за поручень. Городские огни мерцают в его атар-очках, отражения пляшут в такт покачивающемуся трамваю. Сумангуру выбрал себе очки с круглыми голубыми линзами, подходящие по цвету к его костюму муталибуна.
– От этого неисправного спаймскейпа у меня глаза болят, – говорит он. – Но мне кажется, что нас преследуют.
Таваддуд смотрит через его плечо, и с её губ срываются проклятья. По проводам для джиннов над трамваем несутся три цветные змеи из многоугольников. Они кружат над пассажирами и двигаются намного быстрее людей, но без мыслеформ в физическом мире видят довольно плохо. Значит, необходима маскировка в атаре.
