Поездка на открывшемся в 1935 году московском метро в первое время для многих горожан носила исключительно развлекательный характер. История повторилась в 2000-х гг. с веткой легкого надземного метро. Во многих городах существуют специальные экскурсионные троллейбусы, трамваи-кафе и т. п. и даже мини-автопоезда (ВДНХ, Люксембург и др.), а также прогулки на туристических и личных катерах и лодках по городским каналам или в конных экипажах (Санкт-Петербург, Нью-Йорк и др.). И, наконец, город, как хэппенинг, немыслим без катания подростков на роликах и скейтбордах, уличных авто– и мотогонок без правил, показательных авторалли «Формулы 1», марафонов бегунов и веломарафонов, байдарочных регат. Примечательно, что зрители наблюдают за такими мероприятиями чаще всего сверху – с мостов и эстакад.
Несколько иным образом выстраиваются семиотические смыслы пацифистских акций (особенно «нудистов») в пространстве города – здесь начальное движение потока (обнаженных) тел, очень часто опять-таки по мосту, постепенно застывает, превращаясь в статичную инсталляцию, в которой в разных пропорциях сочетаются зрелище, политика, эпатаж и искусство. Таков, например, формат перформансов, организуемых известным американским фотографом Спенсером Туником (Spencer Tunick) в разных городах мира. Результатом всегда является «инсталляция», которую выстраивают участники из своих обнаженных тел в знаковых городских пространствах (перед зданием оперного театра в Сиднее и Мюнхене, внутри театра Stadschouwburg бельгийского города Брюгге, на площади Конституции в Мехико, в здании Центрального вокзала Нью-Йорка, в здании платной парковки Europarking в Амстердаме, в лондонском универмаге Selfridge и т. д.). В некоторых случаях «вложенные» уровни смыслов, транслируемые «коллективным телом», приводят не просто к констатации свободы телесного бессознательного от его «супер-эго», но и к коллективной реконструкции риторических фигур Танатоса, мифологии власти и насилия.
Город в целом представляет собой непрерывно движущуюся инсталляцию, кинетическая энергия которой присутствует в любой точке культурного и физического пространства города. Город и сам предстает как фрактальный организм организмов, как огромное «хтоническое пестрое тело городских праздных людей»[152].
В полном соответствии с теорией относительности ничто в этот пространстве не остается неподвижным. С позиций относительно неподвижного наблюдателя городское пространство с его нескончаемым движением – это мелькающие кадры бесконечного кино, этакие американские movies.
При этом прекращение движения внутри публичного городского пространства санкционируется только в исключительных случаях, лишь как ожидание скорого движения: например, на светофорах и на остановках общественного транспорта. Любопытно заметить, что в Москве с постперестроечных времен и вплоть до 2010-х годов на большинстве оборудованных остановок отсутствовали даже и без того малюсенькие лавки для сидения. Вдруг исчезли скамеечки для уставших прохожих, стоявшие некогда в крохотных сквериках в центре Москвы, остались только пустые заасфальтированные «карманы». Да и сами скверики, в основном, уступили свое место либо новым офисным зданиям, либо открытым кафе, в которых сидеть можно только за деньги. В редких случаях, когда бесплатные скамейки всё же появлялись, их устанавливали особым – символически маркированным – образом, например, как возле метро «Новокузнецкая» в середине 2000-х годов, вплотную к туалетным кабинкам…
