Справедливости ради признаем, что в европейских мегаполисах дело обстоит несколько иначе, во всяком случае, парков и скверов со скамейками там гораздо больше, хотя лучшие места в «партере» городского театра повседневности все равно чаще всего платные и принадлежат уличным кафе. Да и в российских столицах – Москве и Санкт-Петербурге – ситуация, дойдя до предела, породила режим отрицательной обратной связи: пешеходно-рекреационные зоны внезапно захватили целые улицы исторического центра, порой провоцируя несвязность городской транспортной инфраструктуры и существенно увеличивая дробность фрактальной размерности городского пространства. Сидя на сверхмногочисленных лавочках, вереницей выстроенных по центральной оси улиц, которые стали «невъездными», можно теперь наблюдать «живые картинки» городской культуры. Однако хронотоп этих пространств подвергается сильным искажениям: за исключением знаковых городских «променадов» большинство пешеходных зон либо демонстрируют замедленные ритмы элитных локусов (как в Столешниковом переулке в Москве), либо стремительный темп спешащей толпы рядовых горожан (например, в московском Климентовском переулке). Любопытно также, что расположение скамеек спинка к спинке не соответствует этикетным правилам и символическим значениям отдыха в публичных пространствах города, а встречается только в одной культурной практике – поездке в электричке: то есть присевший горожанин или гость столицы все равно как бы продолжает двигаться, «ехать» в пространстве мегаполиса. Это не мешает маргинальным субъектам городской культуры – бомжам – использовать такие скамейки для сна, поскольку они точно так же «культурно» отдыхают в пригородных поездах.
Кроме того, в отличие от парковых аллей и скверов, где скамейки расставлены с двух сторон вдоль краевых линий пространств «созерцания», на пешеходных улицах «зритель» вынужденно сидит в самом центре людских потоков и сам оказывается «зрелищем» для проходящих мимо граждан. Неслучайно кое-где в московских пешеходных переулках некоторые скамейки спонтанно переместились к краям, вплотную к стенам зданий.
Остается констатировать, что созерцание медитационного типа в городской духовной культуре остается маргинальной практикой и обычно стоит значительных финансовых затрат (стоимость билета в большинство современных музеев еще раз подтверждает это) и, чаще всего, выхода в «предельные» области городского пространства – немногие сохранившиеся лесопарковые зоны или вообще за границы города, на «пленэр».
В конце XX века игровая составляющая культуры достигла своего апогея. Игровую модальность приобрели почти все социокультурные практики от сдачи экзаменов-тестов с набором баллов за «квесты» (как в компьютерной игре) и «лотерейных» купонов на автомобиль при покупке чипсов до предвыборных кампаний и социальных флешмобов. Само городское пространство в его физическом измерении все больше становится носителем модуса развлекательности: в постиндустриальном городе остается все меньше промышленных производств и появляется все больше торгово-развлекательных центров. При этом город как концептуальный фрактал культуры и цивилизации воспроизводит игровую модальность культуры не только в изначально развлекательных локусах, таких, как концертный зал или городской парк, но во многих других, даже в некотором смысле священных местах. Так, на московской Красной площади, долгое время имевшей статус особого, сакрально-ритуального пространства, периодически выстраиваются – в прямом и переносном смысле – конструкции средневековой ярморочно-площадной культуры, проводятся эстрадные концерты, спортивные матчи, дефиле мод, организуются чайные городки, ледовые катки, рекламные павильоны известных брендов.
