— Чего хватаешься за пиджак, ты? Вот я оторву тебе воротник… — защищался цыган, со страхом поглядывая на парня. Сзади кто-то засмеялся — такое угрожающее и в то же время растерянное было у него лицо.
— Эх ты, цыган, пирог капустный! — приговаривал парень, все так же лениво и нагло улыбаясь и меряя его взглядом с головы до ног. Неожиданно он толкнул цыгана и подставил ему ногу. Тот пошатнулся и упал бы, если бы не стена, на которую он налетел. Парень громко расхохотался, засмеялись и те, что стояли в дверях.
— Иди, иди отсюда! — яростно прошипел цыган. — У нас с тобой никаких дел нету…
— У тебя со мной нет, — проговорил парень, опираясь рукой о стену и наклоняясь над цыганом, которому некуда было деваться. — А вот у меня с тобой есть! Уж больно, мне нравятся твои зубы, ну словно… — И тут он завернул такое грубое цветистое ругательство, что рабочие, лежавшие на нарах, рассмеялись.
Парень не обернулся. Он смотрел на цыгана внимательно и даже с состраданием, как на свою жертву, на которой ему предстояло выместить жестокую скуку. Тихо, почти неслышно смеясь, парень протянул руку и медленно, даже с какой-то нежностью, погладил обветшавший пиджачок цыгана.
— Ну и пиджак же у тебя, цыган, черт побери. И где ты его украл? А ну, скажи…
— Иди отсюда! — в бешенстве закричал цыган, отстраняясь от парня со страхом, внутренне весь напрягшись, ожидая удара. За спиной его раздался смех.
Кое-кто из рабочих, отдыхавших на нарах, повернувшись набок, с любопытством наблюдал за этой сценой, громко комментируя ее или притворно журя парня, но тот, наглый, уверенный в своей силе и чувствующий себя хозяином положения, даже не оборачивался в их сторону. Долговязый, сосед Купши, тихо слез с нар и, уперев руки в бока, с интересом смотрел на происходящее. Он переводил взгляд с цыгана на парня, с парня на цыгана. Парень ребром ладони стукнул цыгана по затылку. И в этот момент долговязый с такой силой ударил парня ногой в зад, что тот перегнулся пополам. Тут же выпрямившись, он бросил на долговязого яростный и вместе с тем оторопелый взгляд, а итальянец, равнодушно посмотрев на него, повернулся и, захохотав, пошел к своим нарам.
— Какого черта, дядя Тити, — начал вопить разъяренный парень, — какого черта ты меня ударил? Чего ты лезешь?
Он сделал несколько шагов вслед за долговязым, не зная, ударить ли его или ограничиться только бранью, потому что итальянец имел славу большого драчуна. Долговязый остановился возле нар, посмотрел на парня и весьма доброжелательно, в качестве дружеского совета проговорил:
— Иди отсюда! Оставь цыгана в покое, ты не умеешь, чего он умеет!
Закинув ногу на нары, он с необыкновенной легкостью поднял свое тело наверх и оказался на постели.
Растерявшийся парень все еще стоял посреди спальни. Долговязый посмотрел на него и, видимо, вспомнив только что происшедшее, разразился громким хохотом.
— Не видал ты, Миту, — обратился он сквозь смех к своему приятелю, которого угощал чужой сигаретой, так и не двинувшемуся с постели, — как я ему дал под зад, ты бы сказал, что это фокстрот. Какой там фокстрот — «халарипу»! Черт бы ее побрал, «халарипу» эту!
— Приходи завтра ко мне часов в девять! — сказал Килиан Купше, спрыгивая с нар.
Махнув рукой, он попрощался с итальянцем и вышел из барака.
В девять часов Купша появился перед домом, где находился кабинет Килиана, втайне надеясь, что тот передумает и его снова примут на работу. В половине седьмого он, как обычно, подошел к столовой, где всегда собирались «наружные» рабочие, но Войкулеску его даже и не заметил. И вот уже полчаса, как он ждал Килиана. Наконец тот появился. Вместе с ним, были еще двое: один, по всей вероятности, мастер, уже пожилой, сухой и высокий, в синем халате, другой — молодой рабочий, которому не было и двадцати, блондин с красивым, привлекательным лицом, но такой тощий, словно больной туберкулезом.
— Ты все здесь стоишь? — спросил Килиан, едва посмотрев на Купшу. Выражение лица его было равнодушным и чуть рассеянным. — Почему ко мне не поднялся? Ну, пошли!
