Как чеховские три сестры, прозябавшие в глуши, мечтали об одном: «В Москву, в Москву!», так и французские провинциалы стремились в Париж. Эта тенденция длилась целое столетие, со второй половины XIX века, когда столица стягивала к себе все лучшее, поскольку технический прогресс развивался именно здесь. Все, что не было «прогрессом», казалось рухлядью и периферией. Провинция – римское слово, и Прованс получил свое имя – Provincia Romana – во времена Римской империи. Теперь слово «провинция» по-французски – это
С Сан-Тропе мы и начали свое путешествие по Провансу, о котором сегодня вздыхают чеховские персонажи-парижане, зажатые в пробках и отравленные отходами прогресса. Кто мог позволить себе купить в Провансе виллу или квартиру – уже здесь. К счастью, в отличие от русских «трех сестер» и их братьев, французы не сокрушили ради прогресса свою историю, не настроили небоскребов и не отправили на помойку хранившиеся веками реликвии. В революцию, правда, поотрубали головы статуям евангелистов и святых в Папском дворце в Авиньоне, подобно тому, как гильотинировали короля, но дворец остался цел – не хватило денег разобрать по камушку этакую махину.
В отличие от Авиньона, небольшого, но построенного с римским размахом, Сан-Тропе – скромный поселок, и стремятся сюда лишь ради соседства со звездами. Только мы вышли на набережную, как подплыла яхта Роберто Кавалли – хозяин направился в свой бутик. Разумеется, люкс тут повсюду, но привычные к нему VIP-персоны останавливаются и в трехзвездочном отеле Sube, потому что это самое тусовочное место Сан-Тропе. Например, недавно там жил президент группы LVMH (Louis Vuitton-Moet&Chandon-Henessy), куда входят многие марки люкс, Бернар Арно, а писателей хозяин принимает в низкий сезон бесплатно – следуя ныне забытой французской традиции. В другом отеле, четырехзвездном La Ponche, написала все свои произведения Франсуаза Саган. Мы жили на другом берегу бухты, в уединении – в роскошном Le Beauvallon, который на своей лодке перевозит в Сан-Тропе в любое время суток. Я тоже заражена центробежностью времени: прочь от толп, яхт, машин, от сумасшедшего дома, в который превращается всякий «центр». В Бовалоне – парк, пляж, птички поют, попиваешь розовое вино на террасе и чувствуешь себя свободным человеком. Большинство розовых вин – как раз прованские, они и по цвету здешним краям к лицу: красная (бокситы) или белая (кальций) земля, зелень за горизонт, желтый свет, будто над Провансом солнце светит иначе, чем везде.
Ради прованского света Ван Гог приехал в Арль, позвал с собой Гогена, они поссорились, Ван Гог отрезал себе ухо, неумеренно пил абсент и буянил так, что жители Арля написали петицию с требованием выставить дебошира из города. Тогда-то Ван Гог и перебрался в Сен-Реми – сдался в психушку. Эта психиатрическая больница действует по сей день, и лечат здесь живописью. Больные пишут маслом, работы эти (есть и очень хорошие) выставлены в «Ван Гоговском» крыле, открытом для посетителей – там, где была его палата. Именно Прованс привнес в картины Ван Гога яркие краски, предыдущие его работы – темные. В больнице и вокруг нее (пациенту разрешали гулять в округе) стоят табло с репродукциями Ван Гога. Смотришь – и ахаешь: вот они, эти ирисы, растущие в больничном дворике, вот вид из палаты, вот пейзаж с видом на гору с двумя «глазами», поля, деревья, усыпанные розовыми цветами (называется «иудейское дерево», некогда их завезли сюда со Святой Земли). Все писано с натуры, даже расположение звезд, кажущихся на картине вполне фантазийными, соответствует тому, как посчитали астрономы, которое было во время пребывания Ван Гога в психушке. Здесь он пробыл год, написал 150 картин – писал по две в день, это большая и лучшая часть его творчества. Правда, искусствотерапия художнику не помогла. Из Сен-Реми он отправился в Париж, и там через два месяца покончил с собой.
