Ей и в самом деле купили набор акриловых красок, разнообразные кисти и стопку специальной бумаги. Но оказалось, что дома нет никакой возможности спокойно рисовать. Кендл вынуждена была работать в кухне, потому что только в кухне не было ковров, а тут – ну это просто смешно: мать то и дело как бы случайно проходила мимо, и как бы невзначай поглядывала через плечо Кендл, и настолько демонстративно не комментировала, что это ее молчание само по себе было достаточным комментарием.
– У бабушки было лучше, – сказала Кендл. Она имела в виду, что лучше, потому что никто не сопел ей в спину.
Но Элис, истолковав по-своему, сразу же предложила:
– Давай я позвоню бабушке и спрошу, можно ли тебе еще разок прийти, чтобы она дала тебе несколько полезных советов?
И Кендл не стала переубеждать мать.
Вот так они и начали рисовать в студии у Мерси примерно раз в неделю. Никакого определенного времени не выделили, хотя Элис предпочла бы такой вариант.
– Я ей сказала, – жаловалась она Кендл. – Сказала: «Может, мы будем заниматься, например, днем по понедельникам?» – но твоя бабушка ответила: «Я не уверена, будут у меня свободны понедельники или нет». Я говорю: «Хорошо, а есть день, в котором ты уверена?» – а она: «Вообще-то нет». Чем она там занимается, хотела бы я знать. Чем так загружена? Не видно, чтобы к ней ломилась толпа клиентов.
Поэтому иногда Кендл ходила в студию по понедельникам, а иногда по четвергам или в какой-нибудь другой день. А потом начался учебный год, и по будням на занятия уже не осталось времени, единственные свободные часы нашлись только по субботам и воскресеньям.
– Увидишь, что твоя бабушка скажет, – фыркнула Элис. – Она скажет: «Ну, я не могу быть уверена», – противным старушечьим фальцетом передразнила Элис, хотя голос у Мерси вовсе не был старческим.
Но теперь Кендл уже сама позвонила Мерси, и им удалось договориться без малейших проблем.
– Бедняжка! – только и сказала Мерси. – Опять в жернова! Да, конечно, в любой день, только после обеда.
Потому что Мерси любила поспать подольше, как выяснила Кендл, а вовсе не потому, что клиенты обивали ее порог по утрам, и даже не потому, что она по утрам рисовала. Просто Мерси вела ту самую неорганизованную, расслабленную, безмятежную жизнь в соответствии со своими желаниями, о которой мечтала сама Кендл.
– Бабушка, – сказала она ей однажды, – когда я вырасту, я буду жить точно так же, как ты.
– Это как же? – развеселилась Мерси.
– Ну, без всяких планов. Буду делать что хочу и когда хочу, и никто мне не будет ничего указывать.
– В этом есть своя прелесть, – согласилась Мерси. – А дети у тебя будут?
– Ну…
Вообще-то она предполагала иметь детей. Но теперь поняла, что они могут усложнить дело.
– Иногда люди сначала живут одну жизнь, а потом совсем другую, – объяснила бабушка. – Сначала жизнь семейную, а потом совершенно иную. Вот как я сейчас.
И она улыбнулась Кендл озорной, почти шкодливой улыбкой и вновь замурлыкала песенку, подпевая радио, – «Лунную реку», попутно разгадывая кроссворд в «Балтимор сан».
Кендл нарисовала картину с танцующей парой, и с мальчиком, бегущим вниз с холма, и с девочкой, одиноко гуляющей в лесу, – все сюжеты абсолютно выдуманные. Однажды она попыталась нарисовать бабушку, но в итоге решила, что реальные персонажи гораздо менее занимательны. С реальными людьми вы ограничены реальными фактами – мелкими подробностями вроде пряди волос, выбившейся из пучка, или морщинками в изгибе шеи. А вот неправдоподобно высокое дерево, склонившееся над крошечной одинокой фигуркой ребенка в чаще леса, – вот это крутяк.
Когда Кендл была довольна своей работой, она демонстрировала ее Мерси.
– Хочешь глянуть, что вышло? – спрашивала она.
И Мерси отвечала:
– Да, конечно, – и вскакивала с кушетки, и подходила посмотреть.
Рассматривая рисунок, она всегда становилась очень серьезной. Сначала изучала пристально вблизи, потом отступала на пару шагов, склоняла голову, прищуривалась. И изрекала:
– Мне нравится.
Точка. А интересно, она скажет, если ей не понравится? Кендл думала, что обязательно скажет, хотя такого никогда не случалось.
Как-то раз Мерси встретила ее в дверях новостью:
– Я только что получила заказ, так что сегодня мы обе будем работать, – и сразу же вернулась к своей картине. Но не за стол – она перенесла все свои материалы на кухонную стойку. Кендл поняла, что не стоит подглядывать, тихонько разложила свои инструменты и приступила к работе над картиной, которую начала на прошлой неделе. Тишину в студии нарушал только шорох двух кистей. Кендл успела привыкнуть к стариковской музыке, но работать Мерси явно предпочитала в тишине, и Кендл поняла почему. В тишине все, что ты делаешь, почему-то кажется более значительным – важным, осмысленным, почти как молитва. И пока полтора часа спустя не появилась мать, чтобы забрать Кендл домой, в студии не прозвучало ни единого слова.
