Французская косичка полностью

– Мисс Шварц, рада вас видеть.

– Привет, Вирджиния. Мистер Филлипс здесь?

– Нет, простите, он обедает.

– Ладно, неважно. Я привела подруг показать выставку. Мерси – художница из Балтимора. Мы вместе учились. А это ее внучка, Кендал.

– Добрый день, – поздоровалась Вирджиния и слегка как бы присела, почти в реверансе. Одета она была сногсшибательно: черный вязаный топ с оборкой слишком длинной, чтобы сойти за простую отделку, но чересчур короткой для юбки, а снизу ничего, кроме черных колготок и черных балеток. Кендл все примечала, прикидывая, позволит ли ей мать носить подобный наряд. А Магда, подхватив Мерси под локоть, подвела к первой картине.

– Вот об этом я тебе рассказывала, – сказала она. Кендл остановилась в паре шагов позади них. – Никак не могу решить, закончена она или нет. Как думаешь? Может, придержать, пока не определюсь?

– Ни в коем случае, не надо ничего придерживать, – твердо сказала Мерси. – Ты же помнишь, что всегда говорил мистер Ласалль? «Худшее, что можно сделать с картиной, это испортить бесконечными доработками».

– Да, так он и говорил, – вздохнула Магда. – Ты права.

Кендл, однако, не была настолько уверена. Картина представляла собой блестящий белый прямоугольник, фута два на три примерно, с единственной черной завитушкой типа логотипа «Найк» в нижнем левом углу. Интересно, мистер Ласалль никогда не говорил, что картина может быть недоработана?

Следующее произведение оказалось чуть более содержательным – пять зеленых V, разбросанных там и сям по матовому бежевому фону. Можно вообразить, что эти V – стая птиц. Хотя, наверное, подумала Кендл, неправильно пытаться найти в живописи что-то знакомое. Может, надо воспринимать эти V как есть. Она прищурилась и сконцентрировалась на восприятии.

Не то чтобы она никогда раньше не видела абстрактной живописи. У дедушки с бабушкой дома был огромный художественный альбом с размазанными каплями и закорючками Джексона Поллока и линолеумными квадратами Мондриана. Но сейчас Кендл впервые намеренно старалась понять идею и усиленно морщила лоб у каждой работы, следуя за художницами по периметру зала.

– О, Магда, как много красных точек! – заметила бабушка, а Кендл недоумевала – много? Потому что в данный момент она разглядывала большой белый квадрат с единственной красной точкой чуть в стороне от центра.

Но Магда ответила:

– Ага, неплохо продавалось, должна признаться.

И Кендл поняла, что имела в виду бабушка. Она оставила дам и направилась ко входу в галерею, где к стене был прикреплен лист бумаги. Красная точка, красная точка, красная точка – против списка с названиями и ценой, и все цены измеряются тысячами. Четыре тысячи, пять тысяч. Вон даже семь тысяч. Кендл вернулась к Мерси, которая продолжала осматривать выставку самостоятельно, потому что Магда ушла побеседовать с Вирджинией.

– Что думаешь? – спросила Мерси.

И Кендл честно ответила:

– Это правда… любопытно.

И поежилась, потому что вспомнила, как дедушка всегда говорит, если ему предлагают непривычную еду. «Очень… любопыыытно», – тянет он, и вся семья за столом обменивается понимающими улыбками.

Но Мерси лишь ободряюще похлопала Кендл по руке и сказала:

– А мне вот любопытно смотреть на подобную живопись и воображать, каково это, когда заканчиваешь такую работу. То есть откладываешь кисть, делаешь шаг назад и думаешь: «Да, вот именно это я и имела в виду». И тогда я понимаю, какое это, должно быть, грандиозное удовольствие. Недоговаривать, не доводить до конца, не испытывать потребности выплеснуть все наружу. Быть способным на такую… сдержанность. Я сама не способна, но, признаюсь, меня восхищает это качество. Разве не удивительно, как по-разному устроено сознание у разных художников?

– Ладно, – согласилась Кендл. – Но что скажешь насчет цен?

– А что с ними такое?

– Эти картины стоят тысячи долларов! Это нечестно!

– Нечестно?

– Ты вкладываешь в свои картины гораздо больше труда.

Бабушка рассмеялась:

– Солнышко, глупо заглядывать в чужую тарелку.

– В смысле?

– Просто иди своей дорогой. И не парься из-за других.

Сначала это показалось бессмыслицей, но потом до Кендл дошло. И как будто с ее плеч кто-то снял тяжкий груз, она благодарно улыбнулась Мерси, а Мерси улыбнулась в ответ.

Но все же бабушка казалась непривычно тихой – какой-то рассеянной, сосредоточенной на чем-то своем, внутреннем, и Магде пришлось дважды переспрашивать, не хочет ли она выпить тут неподалеку, когда они закончили экскурсию по выставке.

– Выпить? – запинаясь, переспросила Мерси.

А Магда поинтересовалась:

– Сколько у вас времени до поезда?

– Поезд! Ой! – Мерси взглянула на часы: – Нам пора на вокзал!

Магда остановила такси, царственным жестом вскинув правую руку; последовали объятия, и огромное спасибо, и непременно надо опять устроить что-нибудь.

– Господи, – выдохнула Мерси, когда они с Кендл устроились на сиденье. – Я должна была… надо было взять билет на попозже… я просто не предполагала, что все так затянется!

– Но мы можем зайти в «Натанс»? – спросила Кендл.

– Куда, милая?

– В «Хот-доги Натанс».