От него исходили запахи конюшни, пота и присущий ему одному – аромат хвои и леса. Пока он разматывал бинты, я отвлекала себя тем, что незаметно принюхивалась, готовясь к жгучей боли. Но повязка отошла на удивление легко. Вот только радоваться было рано. Я сильно слукавила, сказав Нику, что плечо беспокоит меня меньше. На самом деле мне едва удавалось двигать им.
– Лучше ей, конечно. – Николас помрачнел и пытливо взглянул на мое отражение. – Ты напрягала его сегодня?
Немного подумав, я отрицательно покачала головой.
Он тихо выругался, после чего окунул ткань в одну из мисок. Когда она коснулась моего горящего плеча, я одновременно зашипела, зарычала и застонала, с трудом сдерживая подступившие слезы. Однако бежать от рук Николаса было некуда, и я обреченно прижалась к стеклу.
– Это я виноват, – тихо, будто самому себе, сказал он, осторожно нанося мазь. Я посмотрела на него через отражение и впервые обратила внимание на то, каким уставшим он выглядел. И сколько бремени добавляло чувство вины.
– Кезро, – выдавила я, поддавшись неожиданному порыву хоть как-то его поддержать. – Это они виноваты. Да и рана изначально была в плохом состоянии, нет ничего удивительного в том, что она не заживает.
– Не надо меня успокаивать, – резко сказал он. – Нечего искать оправдания там, где его нет.
Витая в собственных мыслях, Николас молча закончил процедуру: щедро нанес на плечо несколько слоев успокаивающего бальзама и аккуратно наложил плотную повязку.
– Придется повторять утром и вечером, – спокойно объявил Ник и, прежде чем уйти, попросил: – Не скрывай от меня то, что происходит в деревне. Я должен знать обо всем. Тем более если это касается тебя.
– Если будет что-то важное, я скажу. Но не стану бежать к тебе за помощью каждый раз, когда кто-нибудь заденет мои нежные чувства, – с раздражением отозвалась я. – Я не нуждаюсь в беспрестанной опеке.
Видимо, в этой комнате разговоры просто не могли заканчиваться нормально.
Из раздумий меня вывел щелчок дверного засова.
Он еще и запер меня!
– Выметайся отсюда.
– Поверьте, я тоже не наслаждаюсь вашим присутствием.
– Это ты здесь присутствуешь, девочка, а я – живу. И видеть никого не желаю.
– Боюсь, у нас нет выбора. Это решение Николаса. – Вооружившись всем самообладанием, которое смогла призвать, я терпеливо отвечала старушке, которая оказалась упрямее, чем я предполагала.
– Мне начхать, что говорит этот вредный мальчишка! Ему дела нет до чужого мнения!
– Он заботится о вас, – осторожно возразила я, раскладывая на шатком столе мешочки с овощами и мясом от Делии.
Сахаар громко фыркнула. Видимо, бросив затею выпроводить меня из дома, она с досадно-раздраженным «Эй!» махнула рукой и шаркающим шагом направилась в комнату, в которой провела весь вчерашний вечер.
– Если ты не заметила, – раздался ее язвительный голос из глубины дома, – он просто спихнул одну ущербную девчонку на одинокую старушку, не представляя, какое еще применение ей можно найти.
Я сердито поджала губы. Почему-то думать о ситуации в таком ключе оказалось неприятно. Но какую еще работу мог доверить мне Николас в моем положении? В их доме недостатка в рабочей силе явно не наблюдалось, и мне следовало быть благодарной хотя бы за такую возможность отплатить за спасение.
– К сожалению, сейчас я мало чем могу помочь, а вам лишние руки не помешают, – прохладно отозвалась я.
– Очень даже помешают! – Сахаар вновь возникла у порога, держа в руках деревянную ступку и ворох сухих стеблей с тусклыми сиреневыми цветками. – Шалфей. – Она бесцеремонно свалила цветы передо мной, всунула в руки ступку и приказала: – Займись наконец делом. И чтоб я тебя не слышала.
– Что вы будете с ним делать? – не удержалась от любопытства. Я неуверенно положила в емкость небольшой пучок трав и скованными движениями попробовала растолочь его. Пульсирующая боль пронзила плечо и волнами пронеслась по всей руке до кончиков пальцев. Сжав зубы, я шумно втянула носом воздух и поменяла руку.
– Раствор из шалфея обеззараживает раны, – сухо ответила Сахаар, словно делала мне одолжение. Она несколько мгновений молча понаблюдала за моими мучениями и ушла, постукивая тростью и возмущаясь себе под нос, что докучливый мальчик не смог найти ей более нерадивой помощницы.
Я не знала, сколько простояла над этим занятием. Мои движения становились все резче, а дыхание – прерывистей из-за едва сдерживаемого раздражения. Я переминалась с ноги на ногу, мечтая о долгой и изнурительной пробежке по лесу в окружении волков, об ощущении свободы и скорости, тяжести кинжала в сжатой ладони. Тоска по стае лежала в груди неподъемным камнем и сжимала горло в удушающих спазмах.
Теперь я в полной мере осознала, как тяжело ей было нести бремя смерти. Ей и Тео. Ведь я отца почти не помнила.
