В воспалённом мозгу Лабецкого что-то шевельнулось. Очень знакомое, но почти забытое. И вдруг он вспомнил: лагерный лазарет и умирающий после кровотечения заключённый… Тяжёлая, холодеющая рука в его живой и тёплой ладони…
Переведя дыхание, Сергей сказал осипшим от постоянного кашля голосом.
— Я давно хотел к Вам прийти, отец Михаил… Никак не мог решиться… Было стыдно тащить к Вам свою грязь… Я — великий грешник, батюшка… Но сейчас уже поздно каяться.
Священник покачал головой.
— Пока человек жив и может думать, он должен находить в себе мужество каяться.
— Я виноват в смерти человека и был за это осуждён, потом работал на кладбище… Тогда я задумывался о Боге… Но потом… Потом я стал относиться к людям так, словно я сам Бог и есть.
— Послушайте меня, Сергей… Если есть в Вашей жизни такие поступки, такие моменты, такие вещи, которые Вас самого недостойны, то надо сейчас, именно сейчас, своими словами, как умеете, как можете, как хватает сил мысленно просить прощения у всех людей, обиженных, униженных Вами… — Отец Михаил помолчал и потом продолжил твёрдо. — А после этого нужно собрать всё своё мужество и приготовиться к следующему испытанию. Я говорю об операции.
Лабецкий поднял воспалённые веки, внимательно посмотрел на батюшку. Конечно, он понимал, что не зря его вертели в разные стороны профессора, не зря отводила глаза Ирина. Он был достаточно подготовлен по фтизиатрии, чтобы догадываться, что всё это значит.
— Всё-таки операция… — Он прерывисто вздохнул. — И что мне предстоит? Когда?
— Пульмонэктомия. По жизненным показаниям. Послезавтра.
Сергей перевёл дыхание, подавляя очередной приступ кашля.
— И… Мои шансы?
— На всё воля Божья… — Опять повторил священник. — Врачи говорят: пятьдесят на пятьдесят… Без операции шансов нет никаких.
Лабецкий долго лежал с закрытыми глазами, потом опять мучительно справлялся с затяжным кашлем. Только передохнув после него, он тихо, но твёрдо сказал священнику.
— Я не буду оперироваться. Не хочу. Очередное испытание… А зачем? Вот Вы сказали: «На всё воля Божья»… Значит, я должен был утонуть. Зачем Светлана меня вытащила? Зачем Виктор Николаевич меня спасал?
Совсем обессиленный, он стал говорить шёпотом, медленно подбирая слова.
Отец Михаил укоризненно покачал головой.
— Пути Господни неисповедимы… Но ничего случайного в жизни человека нет. Возможно, этой тяжёлой болезнью Он остановил Вас на ошибочном пути. Подумайте сами: посылая Вам такие суровые испытания, Господь направил Вас не к чужим людям, а к старым забытым друзьям. Вас лечит прекрасный доктор Ирина Дмитриевна, и рядом с Вами преданный друг Наташа… И Светлана, такой решительный и отчаянный человечек, подле Вас не зря оказалась, и Виктор Николаевич… Вы сами подумайте…
Отец Михаил ласково погладил пальцы больного, которые за время всего разговора так и не выпустил из своих мягких рук.
— Вы поспите, Сергей Петрович, а я помолюсь за Вас… А после, Бог даст, мы ещё поговорим… Оперироваться необходимо.
Какое-то время Лабецкий был в забытьи. Он не слышал, как ушёл священник, как буфетчица принесла и оставила у него на тумбочке обед. Слова отца Михаила о покаянии задели его, и, очнувшись, он долго пытался вспомнить тех людей, которых особенно могли ранить его слова и поступки. Но ему было трудно сосредоточиться, он устал и снова провалился в тяжёлый сон.
Потом пришла Ирина. Глядя прямо ему в лицо, она коротко и жёстко, словно на консилиуме, доложила ему ситуацию: оперироваться надо по жизненным показаниям, иначе летальный исход неизбежен. Но операция — тоже большой риск…
Лабецкий отмолчался. Ему было так плохо, что единственным желанием в этот момент была потребность тишины и покоя.
— Ты всё понял, Сергей? — Спросила Ирина.
— Да. — Ответил он и отвернул голову к стене.
— Оперируемся?
Лабецкий молчал.
— Серёжа, мы оперируемся? — Настойчиво повторила его доктор.
— Да… — Выдавил он, словно выдохнув из себя последние остатки воздуха.
Подавив в себе волну острой жалости, Ирина тихо вышла из палаты.
О тяжести состояния больного, о предстоящей ему операции полагается извещать родственников. Начала я с бывшей жены Сергея, но на мой звонок по домашнему телефону, указанному на титульном листе истории болезни, никто не ответил. Я с трудом отыскала в своём письменном столе визитную карточку старого генерала, которую он мне оставил при посещении несколько месяцев назад.
Ответила мне какая-то женщина, по голосу, видимо, немолодая, с застарелым украинским акцентом. Лабецкий когда-то говорил мне, что за стариком ухаживает пожилая домработница-украинка, испокон веку живущая в его доме. По-видимому, это была она.
На мою просьбу пригласить генерала к телефону, она ответила не сразу.
— Его нет… Мы похоронили его месяц назад.
Я от неожиданности растерялась, не сразу сообразила, что надо сказать.
— Простите… Простите, я не знала… А Вера Владимировна? Я ей звонила, но никто не отвечает.
