Через пару дней реаниматологи вернули обоих моих больных. Спасительницу я уложила на неделю на постельный режим, у неё сильно обострился бронхит. У Лабецкого был явный продром, затишье перед бурей: он лежал в постели бледный, тихий и сосредоточенно думал о чём-то. Не дожидаясь проявления грозных симптомов, я сразу назначила ему массивную терапию. Наталье я сообщила о случившемся сразу после утопления нашего друга. Она долго молчала, я слышала в телефонной трубке только её тревожное прерывистое дыхание. Я понимала её желание бросить эти чёртовы курсы немедленно и мчаться в больницу спасать Лабецкого. Но без этого нашего обязательного обучения невозможно получить сертификат и категорию, от которой зависит зарплата, да и сами курсы оплачиваются больницей. В общем, всё это достаточно сложно. Она приехала в субботу вечером и просидела сутки возле Лабецкого. Как и в первые недели его болезни, кормила его с ложки, насильно заставляя двигать челюстями. Наташа уехала в понедельник первым утренним поездом, а во вторник бурно начали проявляться грозные последствия его купания. Ночью до сорока градусов поднялась температура, Сергей опять лежал в постели мокрый, как мышь, его доводил до изнеможения лающий сухой кашель. Я со страхом отмечала и его бледность с лихорадочным, словно нарочно сделанным румянцем на щеках, и его синие губы. Я видела, я хорошо знала эти симптомы, но всё-таки надеялась, всё ещё надеялась… Каждый раз, когда я входила в палату, Лабецкий вопросительно смотрел на меня. Я ничего ему не говорила, изображая сосредоточенную решительность. За время пребывания в нашей больнице он перечитал всю литературу по фтизиатрии, все справочники, которые нашёл в моём кабинете — библиотека по специальности у меня очень приличная, я держу её на работе, чтобы в любой момент можно было себя проверить… Мы не раз говорили о его возможном становлении фтизиатром. Думаю, Сергей сейчас знал о своей болезни много, достаточно много, чтобы догадываться, о чём говорят симптомы его нынешнего состояния. В конце недели мы провели углублённое рентгенологическое обследование. Самые страшные мои предчувствия подтвердились. Большая полость в левом лёгком, которая до этого благополучно затягивалась, за эти дни превратилась в гигантскую каверну, которая продолжала расползаться. Она почти вплотную прилегала к магистральным сосудам, что грозило массивным кровотечением с предсказуемым исходом. Правое лёгкое выглядело намного лучше, хотя реакция на переохлаждение и стресс тоже давала о себе знать. Спасти жизнь Лабецкому сейчас могла только полная резекция левого лёгкого, пульмонэктомия. Риск для жизни больного огромный, но это был единственный шанс. Я собрала консилиум из всех наших специалистов. Главный врач страшно перепугался неприятностей и настаивал на переводе больного в институт туберкулёза. Но все наши клиницисты от реаниматологов до врача-лаборанта поддержали меня — перевозить больного в таком состоянии в город невозможно, он умрёт в машине. Но и проводить сложнейшую операцию в нашей больнице с такими слабыми ассистентами, как у Виктора, было слишком рискованно. Главный, наконец, сдался и созвонился с институтом. На следующий день к нам приехали два профессора — терапевт и хирург. Они долго мучили Лабецкого, поворачивая его то на один бок, то на другой, то усаживая в постели, то с трудом поднимая на ноги. Они выстукивали его, выслушивали, терпеливо пережидая приступы кашля. Я стояла в углу палаты и, молча, ждала. Лабецкий вяло отвечал на вопросы, ему было слишком плохо. Только один раз он быстро и вопросительно взглянул на меня. Я сделала непроницаемое лицо. Главный разговор с ним у меня был впереди: мне надо было подготовить его к операции.
Лабецкий лежал один в двухместной палате против сестринского поста. И дверь к нему, по распоряжению Ирины Дмитриевны, опять не закрывалась, чтобы дежурная сестра всё время видела, что с ним происходит. Он то проваливался куда-то в темноту, то приходил в себя и в меру своих сил пытался анализировать происходящее. Когда он в очередной раз открыл глаза, на старом скрипучем стуле возле его постели сидел отец Михаил и смотрел на него внимательными бархатными глазами
— Я умираю? — Спросил Лабецкий, впившись воспалённым взглядом в глаза священнику.
— На всё воля Божья… — Спокойно ответил тот. — Вы боитесь смерти?..
— Нет. Я много думал о ней за время болезни. Смерти не боюсь… Я боюсь умирания…
Лабецкий закашлялся. Отец Михаил приподнял его над подушками и поддерживал под спину всё время, пока длился приступ. Потом осторожно уложил обратно, и взял больного за руку.
— Я боюсь умирать в одиночестве… — Неожиданно продолжил тот оборванную кашлем мысль.
Отец Михаил осторожно погладил его по руке.
— Этого не надо бояться. Вы не умрёте в одиночестве. Я уверен, что Ирина Дмитриевна в решающий момент от Вашей постели не отойдёт, и Наташа Вас не оставит… Если станет совсем плохо, я тоже буду рядом с Вами. До конца… Буду вот так держать Вашу руку, пока Вы будете слышать и чувствовать себя…
