Уполномоченный от Всероссийских Земского и Городского союзов М. М. Щепкин, выступая 26 сентября (9 октября) 1915 года на заседании Особого совещания по обеспечению нужд беженцев, приводил сложившуюся на тот момент ситуацию в Москве как пример бедственного положения малолетних беженцев в целом — в город ежедневно прибывали до 100 потерявшихся в пути детей[1568]. Как следствие, во второй половине 1915 года на съездах Земского и Городского союзов утверждается план, по которому в Москве предполагалось учредить Центральный распределительный пункт, куда должны были направляться дети с фронта для последующего их перемещения в другие губернии. Для призрения этих детей были устроены приюты упрощенного типа[1569].
Множество несовершеннолетних изгнанников нашли в 1915 году пристанище и на территории Московской губернии. Но даже в марте 1916-го, когда беженство из западных окраин пошло на убыль,
Прежде всего дети нуждались в крове. В Москве и ряде уездов губернии для них были организованы приюты. Явных различий в их устройстве не отмечалось. Как правило, приюты для детей-беженцев располагались в нескольких деревянных строениях, обслуживавших сугубо нужды приюта. Основная часть их полезной площади отводилась под спальни для детей. Наличие санитарно-гигиенических помещений зависело от благоустройства зданий. Например, в доме барона Унгерн-Штернберга в селе Владыкино имелась ванная комната и прачечная, служившая баней в теплую погоду. К зданию была подведена канализация и оборудованы туалеты. В принадлежавших А. Слепневой в Богородском постройках наличествовала лишь прачечная и неотапливаемые ватерклозеты в сенях[1572]. К помещениям примыкали дворы, служившие детям площадками для игр, и огороды.
Количество одновременно находившихся в приютах детей также не слишком разнилось: в Богородском содержалось 30 мальчиков и 11 девочек в возрасте от 4 до 14 лет; во Владыкино, ввиду большего размера жилой площади, — 33 мальчика и 30 девочек от 2 до 16 лет. Приют в Звенигороде, открывшийся на зимней даче, напротив, вместил только 12 мальчиков и девочек соответственно[1573].
Режим дня ребенка-беженца в приюте выглядел следующим образом: в 7 часов утра объявлялся подъем, дети умывались, занимались уборкой спален и отправлялись на завтрак. После, с 9 до 11 часов либо до полудня, шли регулярные учебные занятия (закон Божий, чтение, письмо), с 12 до 13 часов длился обед. Время послеобеденного отдыха варьировалось от одного до четырех часов. В районе 16 часов дети пили чай, затем до ужина мальчики занимались столярным ремеслом, девочки — шитьем и рукоделием. Вечером самые младшие отправлялись спать в 20 часов, дети постарше перед сном летом играли на свежем воздухе, а зимой развлекались чтением вслух[1574].
Рацион детей зависел от обеспечения каждого отдельного приюта продуктами и обустройства приусадебных участков. Норма белого хлеба составляла 1 фунт (409,5 граммов), черного — приблизительно вдвое меньше. Каждому ребенку полагалось около половины бутылки или кринки молока, но подчас и эта условная норма была непостоянной. Нехватка мяса была общим явлением для приютских кухонь, детям ежедневно выдавалось не более ¼ фунта при условии его наличия.
Наряду с приютами для нужд беженских семей действовали и ясли[1575]. В качестве примера можно привести постановку дела в яслях, открытых ВЗС в подмосковном Сергиевом Посаде. Детей туда приводили к 7 часам утра и, переодетые в казенные передники, они под присмотром нянь находились в яслях весь день (с трехразовым питанием). Для них были организованы учебные занятия и посильный труд в помещениях и на приусадебном участке. Если вечером ребенка не забирали из яслей, он оставался на ночь, но утром по адресу его проживания отправлялась прислуга для выяснения причины.