Фронт и тыл Великой войны полностью

…Канцелярия по приказанию Главного начальника просит распоряжения Вашего превосходительства в случае задержания вышеуказанных шпионов, детей-беженцев с упомянутыми приметами, сообщать в канцелярию»[1580]. На первый взгляд эта ориентировка напоминает перенос в прифронтовую полосу Великой войны российского фильма «Сволочи». Между тем она была совершенно нешуточной. В 1914–1917 годах на фронт убегали сотни юнцов, это не секрет, но среди них контрразведкой 3-й русской армии осенью 1916 года было выявлено на передовой — 12, а в ближнем тылу еще 8 детей, сознавшихся в шпионаже на противника. Проверка в других армиях к началу 1917-го выявила еще 101 малолетнего шпиона в 12-й армии, и целых 489 — в Управлении начальника инженеров Западного фронта. За этаким открытием последовали приказы о недопустимости присутствия «сыновей полка» в войсках и удалении их с театра военных действий. Однако проще было приказать, чем сделать, особенно в 1917 году. Вдобавок дети составляли львиную долю рабочей силы в ближнем тылу, и заменить их бывало попросту некем. Чем же объяснялось согласие столь многих мальчиков и девочек добывать сведения для неприятеля? В первую очередь, абстрактным пониманием патриотизма и воинского долга, отсутствием ассоциации себя самих с Русской армией, в целом равнодушием в выборе стороны при подкупающей диковинности немцев, их униформы, снаряжения и кормежке, конечно[1581]. И среди этих детей было немало беженцев.

Каждому из них необходимо было учиться, но, по свидетельству входившего в состав Особого совещания юриста Кони, школьное дело не было упорядочено и дети беженцев во многих случаях оказывались лишены возможности получать образование[1582]. Например, ковельская гимназия была эвакуирована в Киев, но не могла открыться за неимением помещения. Дети же беженцев-евреев были ограничены в принятии в собственно киевские гимназии существовавшей процентной нормой[1583]. В Оренбурге уже сами евреи из числа горожан были против обучения их детей вместе с беженцами. В результате там функционировали сразу две еврейские школы: для детей местных жителей и беженцев (на 35 и 75 учеников соответственно).

Безусловно, положение дел не было одинаково безрадостным по всей империи. Калману Бломбергу, обывателю, выселенному в мае 1915 года из Ковно и осевшему в Москве, улыбнулась удача. «…Дети, слава Богу, занимаются в гимназии, одна дочь в Императорском художественном училище», — писал он. При содействии депутата Государственной Думы Бомаша семейству Бломбергов было разрешено проживание в Москве[1584].

Достаточно благополучно обстояла ситуация у латышских беженцев. Даже в столице для их детей в 1915 году было открыто 7 приютов и 14 начальных школ. Летом следующего года 700 детей школьного и дошкольного возрастов отдохнули в лагерях в окрестностях Петрограда[1585]. Однако в масштабах переселений в целом этот пример был, вероятно, счастливым исключением.

В Серпухове и прилежащем к нему уезде на начало 1916 года находилось 537 детей-беженцев. 99 из них посещали 8 различных гимназий и начальных училищ. Серпуховское уездное отделение Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны помогало им не только платой за обучение, но и обеспечением одеждой, обувью, учебными пособиями и т. д. В частности, в первой половине 1915–1916 учебного года за обучение 51 ребенка-беженца была внесена плата в размере 1078 рублей 50 копеек, во второй — 1536 рублей за обучение 68 детей. Наиболее нуждающимся были выданы теплые вещи и обувь общей стоимостью 293 рубля 50 копеек. Учительница 8-го городского начального училища Е. Губина на четвертушках листов бумаги писала для своих учеников поименные записки, заверяя их нужду. Впрочем, это выручало их не всегда — например, мальчикам Федору и Александру Шидловским было отказано в выдаче одежды на основании ношения ими дорогой обуви.