И еще буквально несколько примеров из тыла. В марте 1917 года семейство из Сарапула писало сыну — военнослужащему Русского экспедиционного корпуса во Франции: «Теперь наступило смутное время революция взяла свое. Царя у нас нет, правительства тоже нет. Купить ничего нельзя, да и нет сахару нет крупчатки тоже нет, дают 5 фунтов на рыло в месяц… Мука ржаная 3 руб[ля] пуд, мясо 50 коп[еек] ф[унт] мыло 2 руб[ля] фунд»[157]. В Саранске уездная продовольственная управа на заседании 14 (27) августа 1917-го постановила задействовать для перевозки в город хлеба всех имеющихся у жителей лошадей, так как крестьяне не желали давать зерно, а тем более доставлять его: «Если город не будет обеспечен хлебом в недалеком будущем, то хлеб из экономии может быть взят крестьянами и тогда город останется совершенно без хлеба и обречен будет на голодовку»[158]. Одной из наиболее беспокойных губерний среди центральных в 1917 году была Рязанская, и неспроста. Еще в мае был воспрещен вывоз из Рязани пшеничной муки и выпечки из нее, круп, сахара, мяса, овса и сена, и тогда же внедрен отпуск ржаного хлеба и муки по карточкам — не больше фунта на день в одни руки. В уездах на севере губернии, включая мой родной Зарайск, царил голод, хлеба там ждали буквально как манны небесной. Однако до окончания июня 1917-го в губернию прибыло 162 вагона с пшеничной мукой из 225 потребных, посему в июле в самой Рязани ее отпускали хворым по рецепту врача (!). На территории губернии с весны по осень оказались разгромлены 108 усадеб. Запасные полки в губернском центре отнекивались от выступления на фронте во время июльских беспорядков в Петрограде. Приехавший в Рязань командующий войсками Московского военного округа полковник А. И. Верховский 6 (19) июля запретил там митинги и демонстрации, но минимум половине запасных до него и дела не было — они ждали только конца войны. За десяток дней до Октябрьского вооруженного восстания городской голова И. А. Антонов писал министру продовольствия Временного правительства С. Н. Прокоповичу: «Города переживают мучительный продовольственный кризис. Касимов, Егорьевск голодают, хлеб печется из примесей ржи, овса и соломы, губернский город Рязань живет запасами полдня… Матери оставляют детей, хозяйство на произвол судьбы. Дежурят по целым дням возле пекарни. Но зачастую хлеба не получают»[159].
<p>Вода о воде не плачет</p>Не следует забывать и еще кое о чем, необходимом не меньше пищи всем и каждому без исключения и на фронте, и в тылу Великой войны каждый ее день: о воде. Обеспечению ею войск действующей армии доселе не посвящалось специальных исследований, словно наличие воды было чем-то само собой разумеющимся. Однако даже нескольких свидетельств достаточно, чтобы убедиться в обратном.
Еще 2 (15) августа 1914 года в приказе армиям Юго-Западного фронта № 35 отбор источников доброкачественной питьевой воды возлагался на военных врачей. Шесты с табличками «Для питья людей» должны были сориентировать военнослужащих, а караулы — не допустить загрязнения источников, поения в них животных и т. д. На марше во флягах солдат допускалась только охлажденная кипяченая вода[160]. Они и знать не знали, что начало мобилизации поставило крест на уникальном франко-германо-русском проекте — аппарате для стерилизации воды на колесном ходу. Этот пример попытки объединения усилий и конструктивного сотрудничества представителей науки, коммерции и военного ведомства трех держав в преддверии начала их смертельного противоборства заслуживает того, чтобы рассказать о нем.
Французский медик из Лиона Томас Ножье в начале 1910-х годов сконструировал аппарат для стерилизации жидкостей посредством ультрафиолетового излучения. 21 (8) января 1913 года Патентное ведомство (USPTO) США выдало Ножье патент на его изобретение[161]. 24 (11) марта 1914 года была запатентована усовершенствованная конструкция аппарата[162]. К тому моменту он уже стал широко известен в научном мире Европы. Приоритет Ножье как изобретателя не оспаривался[163].
Схема устройства аппарата Ножье для стерилизации воды, прилагавшаяся к патенту на изобретение
