…Много лет назад я совершил длительное путешествие по Советскому Союзу вместе с американским писателем Уильямом Сарояном, который часто приезжал на родину, в Армению. В Ленинграде, так уж совпало, по Центральному телевидению показывали «Мы и наши горы». Картину Сароян видел в прошлый приезд, но всё же решил посмотреть еще раз. Я ему переводил с русского на армянский. Как только дело доходило до Мгера Мкртчяна, Сароян поднимал руку. Это означало: «Не надо переводить». Он, оказывается, хорошо понимал все монологи, реплики Мгера… Догадывался по сути, по логике игры, по мимике.
Знаменитому писателю я сказал, что в одном из фильмов Мкртчян бросает фразу: «Русский язык такой богатый, а я бедный». Сароян всё хохотал и просил повторить фразу. Потом он сказал, что у Мгера Мкртчяна всюду в мире такая же слава, как у него самого, у Сарояна. Она, слава, какая-то не шумная, не скандальная, не истеричная, а добрая, вызывающая улыбку.
…В одном из изданий я прочитал: «Мгер Мкртчян – настоящий художник». Справился у артиста, что он об этом думает. Он пожал покатыми плечами и тихо сказал: «Отношусь нормально».
Мгер тогда признался мне, как ему самому хочется, мечтается писать картины, на которых была бы изображена не просто Армения, а его, мкртчяновская Армения. Армения с грустными и в то же время веселыми глазами.
Я ему напомнил слова Паруйра Севака, и они вызвали у него слезы: «Если меня молоть, как пшеницу, то из меня выйдет родина». И рассказал мне о том, как, оказывается, даже пробовал писать. Писать, как говорится, для себя.
Писал, например, о том, что однажды его к себе вызывает сам Господь Бог и говорит: «Давай я тебе покажу одну планету». Подводит Всевышний к распахнутому в своем кабинете окну и показывает рукой на неведомую голубую планету. Я смотрю завороженно, говорит Мгер, на удивительной красоты небесное тело и всё думаю, зачем это Бог мне показывает новую планету. Бог тогда отвечает, что на ней, на той планете, живут Бах и Бетховен, Моцарт и Микеланджело и еще многие другие гении. Потом он мне говорит: «Хочешь, и тебя пошлю туда?» Мгер сделал паузу. Мне, не скрою, было интересно узнать, что же он ответил Всевышнему. Оказывается, он упорно отказывался от голубой планеты. Она же слишком маленькая. И ему, мол, пришлось бы там, в тесноте среди гениев, спорить и бороться за свое бессмертие. Тогда Всевышний, посерьезнев, говорит: «Там сейчас находится твоя родина и там находится твоя мать». На этом Мгер закончил рассказ, который не нуждается в комментариях.
…Как то великий художник Мартирос Сарьян справился у Мгера, откуда тот родом.
– Трудно сказать, варпет34 – ответил Мгер. – Отец из Муша, мать из Вана, сам я родился в Ленинакане, живу в Ереване…
– Так ты и есть настоящий армянин! – перебил его Мартирос Сергееевич. – Если народ – солнце, то твоя биография – это капля воды, которая отражает его лучи.
Мне всегда очень импонировало ярковыраженное чувство собственного достоинства Мгера. Создавалось ощущение, что он всю жизнь, по-чеховски с самого детства только и занимался тем, что убивал в себе раба.
Родители его чудом уцелели во время геноцида армян в Османской империи. И трудно представить, как сложилась бы их судьба, если бы им не удалось каким-то чудом добраться до Армении, где в то время были организованы приюты для несчастных беженцев. С детства у мальчика была одна цель: «вырвать из себя и выбросить страх» (выражение Мгера). Тот страх, который навеки поселился в глазах его родителей.
Может, потому его так рано тянуло на сцену. Может, потому ему хотелось играть не суперменов, не Давида Сасунского, а маленького человека с грустными глазами, который борется за свое место под солнцем. Человека грустного, но неунывающего.
«…Я ненавижу трусость. Даже, если хотите знать, боюсь трусов. Ведь трус способен на всё. На предательство – прежде всего. Трус бывает жестоким», – так говорил мой дед, дедушка Маркос. Слова эти я передал Мгеру. И мы с ним проговорили об этом весь день. Пачку сигарет искурил он тогда.
Начал Мгер с того, что дедовской концепции нужно непременно найти применение в театре. А затем без устали стал говорить о театре. Это его постоянная, излюбленная тема.
Театр как человек, рассуждал он… Он тоже может быть аморальным и даже трусливым. Не стараться искать новые пути, не дерзать и не экспериментировать – это трусость. С другой стороны, если молодой режиссер ставит своей целью разорвать все нити, связывающие театр с его прошлым, он поступает безнравственно, ибо традиции – это мораль театра.
Неуважение к традициям – аморально. У армян таких людей не уважают и называют человеком, порвавшим связи. У русских не по словам, а по сути есть похожее выражение: иваны, не помнящие родства.
Помнить прошлое, соблюдать традиции – это вовсе не значит без конца оплакивать могилы великих. Опираясь на прошлое, надо пытаться заглянуть в будущее. Вот в чем суть. Многие считают: новаторство – это удел только молодых. Ничего подобного. Такое соображение вульгарно. Молодой или старый… Да какое это имеет значение? Важно лишь наличие таланта.
