Другой гастрольный спектакль – «Жена пекаря» – стал ключевым в понимании того, что занимало мысли артиста в его последние годы.
Но, как бы восторженно ни встречал Фрунзика заокеанский зритель, как бы тепло его ни принимали в домах друзей, по окончании гастролей он вернулся в родную Армению.
Я был в Монреале на съемках. Однажды ехал в гостиницу на такси. Монреальские таксисты – народ словоохотливый, говорят на английском, французском. Предпочитают последний. Адрес я хорошо знал и назвал его таксисту.
– О’кей! – произнес таксист и что-то сказал.
Надо ему ответить, и неважно, что я не знаю языка. Главное – поддержать тон разговора, подладиться к его легкой интонации. И я ответил какую-то «французскую» абракадабру. Потом он что-то всерьез сказал, и я вторю его настроению.
Потом мы проезжаем мимо симпатичной девушки. Таксист привлекает к ней мое внимание и смеется. Я понял и тоже перешел на игриво-восторженные нотки. Кое-что произнес ему на ухо как мужчина мужчине.
Едем. Солнце засияло. Я слышу от таксиста одно из немногих знакомых мне слов: «солей» – солнце. Значит, погода чудная, дождя не будет. Я тоже довольно растягиваю: «Солей!»
Он спрашивает: «Мехико?» Ага, мексиканец, значит. Нет, говорю, Армения. «Армения? Какая?» Советик, говорю. Взгрустнул, бедняга: а, советик… «А профессия?» Артист! Театр, грос (большой, стало быть) артист – это чтоб он обрадовался.
– Армения, – радостно воскликнул таксист, – грос артист. – И всё тише:
– Армения… Грос… Артистик.
– Мгер Мкртчян, ты?! – вскрикнул таксист с западноармянской интонацией.
– Да, я! Что же ты сразу не заговорил, чудак! У меня уже сил нет выкручиваться по-французски!
Таксист перешел на армянский язык. Выяснилось, что монреальский таксист – армянин. Я пригласил его в театр. «Нет, – сказал он. – Я дашнак. И если приглашают рамкавары49, то не имею права идти».
Вы смеетесь. А это грустная история. История целой нации.
