Когда на стол подали две роскошные тарелки, для неё морепродукты с апельсиновым соусом и карамелизованными дольками грейпфрута, а для него пряный стейк из говядины с бруснично-можжевеловым соусом и зелёной фасолью, Стеша с нескрываемым интересом рассматривала необычную и очень красивую подачу блюд. Еда оказалась лёгкой и действительно очень вкусной.
Она задумчиво смотрела на музыканта, сидевшего за фортепиано, и слушала нежную, разливающуюся по залу дивную импровизацию. Поймав на себе взгляд Томашевского, она улыбнулась.
– Что?
– Ты становишься необыкновенной, когда слушаешь музыку или танцуешь. В такие моменты мне кажется, что ты словно переносишься в какой-то свой тайный мир, и у тебя даже лицо становится каким-то особенным.
– Ты ошибаешься, – она провела пальцами по краю бокала.
– Нет, моя загадка, я никогда не ошибаюсь, – он крепко сжал её пальцы своей ладонью. – Но я намерен разгадать тебя и очень скоро.
При упоминании о скоротечности времени, Стеша перевела свой взгляд на часы.
– Ты торопишься куда-то? – Эльдар внимательно посмотрел на неё.
– Нет. Просто опасаюсь, чтобы мы не засиделись здесь допоздна. Хотела сегодня лечь спать пораньше. Я же тебе говорила.
– Ну, мы же договорились о половине одиннадцатого, а сейчас только девять.
– Да, ты прав, – заметив загадочный взгляд Томашевского на себе, она решила перевести разговор на другую тему. – Дар, а тебе знаком Кирилл Фаустов?
– Кирилл? – он внимательно на неё посмотрел. – Конечно, знаком. У нас были совместные дела в Нью-Йорке три месяца назад. А почему ты о нём спросила? Вы что знакомы?
– Познакомились сегодня в школе. Его дочь ходит ко мне на занятия в старшую группу.
– Это из-за неё тебя вызывали в конце рабочего дня к директору?
– Как ты догадался?
– Просто слишком хорошо знаю и саму Альбину, и её маму. Две пренеприятнейшие капризные особы, а Кирилл отличный мужик.
– Ты мне не говорил, что являешься меценатом балетной труппы в Америке.
Томашевский поставил бокал с вином на стол и удивлённо посмотрел на неё.
– Я, меценат балетной труппы в Америке? Ты ничего не перепутала?
– Ничего не перепутала. Сегодня, когда Фаустов мне сказал, что знает Николая Вернадского и является меценатом его труппы, я вспомнила, что Коля мне рассказывал о тебе, как о партнёре Кирилла. И что вы были вместе в театре, в котором он служит сейчас.
Томашевский глубоко задумался, словно пытаясь что-то или кого-то вспомнить.
– Вспомнил я твоего Вернадского, – Эльдар улыбнулся и откинулся на спинку кресла. – Меня с ним действительно знакомил Кирилл в театре Дэвида Коха в Нью-Йорке. Эдакий смазливый тип.
– Не говори о нём так. Он не смазливый.
– Ну, извини, я его таким увидел, и мнения своего менять не собираюсь.
– А ты считаешь, что только ты эталон красоты и мужественности?
Томашевский отложил салфетку в сторону и внимательно посмотрел на неё.
– Стеша, что с тобой? Ты ведь сама завела этот разговор о Николае. Я лишь высказал своё собственное мнение. Мне он не понравился. Жеманный, льстивый, словно своими улыбками пытался заполучить у Кирилла очередной щедрый дар в пользу его труппы.
– Но это не повод отзываться о нём нелестно. Я, например, тоже не в восторге от твоих бывших жён, но я же их не оскорбляю.
– А я разве оскорбил твоего Николая? Я просто высказал то, что увидел перед своими глазами. Так что… Стеша, ну что с тобой? – он погладил её по руке. – Понятно, обида приобретает разрушительные масштабы. Так всё, я должен срочно искупить свою вину, – Томашевский поднялся на ноги и медленно пошёл по залу в сторону белоснежного цифрового фортепиано, стоявшего у стены.
Стефания смотрела на него, затаив дыхание.
Эльдар сел на банкетку и повернув голову, посмотрел на неё и снова перевёл взгляд на клавиши.
Стефания отложила салфетку в сторону, едва в зале ресторана зазвучали нежные аккорды её любимой композиции. Поднявшись со стула, она медленно направилась к фортепиано в угловую неосвещённую часть зала. Облокотившись на крышку цифрового инструмента, она, не отрывая взгляда, смотрела на Томашевского.
Эльдар играл великолепно. Его руки двигались по клавишам медленно, извлекая на свет нежную пронзительную мелодию великолепного фортепианного переложения композиции Обливион, мысленно уносившего Стефанию куда-то далеко за пределы этих стен, где они сейчас находились. Музыка умиротворяла, и сейчас у неё было только одно желание. Выйти на вечернюю улицу и, взяв его за руку, смотреть прямо в глаза и прислонившись лицом к его груди, танцевать, растворяясь в этой дивной музыке и в том упоении, что дарили кончики его пальцев, извлекая на свет с помощью клавиш эту волшебную мелодию.
