Дело было сразу после того, как Двойра, уставшая от вечных похождений мужа, сказала в очередной его ночной приход решающее: «Иди, откуда пришел». Отношения уже зашли в тупик, и это было скорее констатацией факта, чем разрывом. Пришел Морской из театра (в опере как раз проходила пышная вечеринка по поводу очередного юбилея), потому, будучи изгнанным из дома, туда и заселился. По тем временам ничего необычного в решении театрального критика какое-то время пожить в оркестровой яме не было. Во-первых, в опере и так жила тьма народу, а во-вторых, жилищный вопрос в первой половине 20-х стоял настолько остро, что даже знаменитый поэт Павло Тычина жил в редакции журнала «Красный путь» в бывшей ванной, сражаясь с крысами, обкусывающими его рукописи. Все было бы ничего, если б не взбунтовался Анчоус. «Буду жаловаться! — твердил он, хотя руководство театра не имело ничего против ночевок Морского. — По инстанциям пойду! Непорядок!» Кто знает, что так не понравилось противному вахтеру? То ли ажиотаж, вызванный общительным гостем: жильцы театра собирались теперь на громкие вечерние чаепития, где рассуждали о революции и искусстве. Ну так и что? А может, вахтера действительно раздражало нарушение правил. «Вам не положено тут жить! Вы не сотрудник театра, — возмущался он. — И не родственник сотрудника!» Когда увещевания про душу, родственную всем танцорам и певцам, не помогли, стремительная Анна (всего лишь альт из хора, но зато активистка профсоюза) решительно сказала: «Если надо быть родственником сотрудника — сделаем. Распишемся, Морской?» На следующий же день — скорей для красоты сюжета, чем понимая всю серьезность шага, — Морской утром пригласил Двойру на развод, а вечером зарегистрировал брак с гражданкой Анной Готлиб. На счастье, загсы того времени работали без всяких проволочек и в день ты мог с десяток раз жениться. Так, сам того и не желая, Анчоус повлиял на жизнь Морского. Фиктивный брак оказался крепок: вскоре выяснилось, что от редакции «Пролетария» молодоженам могут выделить комнатушку в одном приличном доме. Ну не отказываться же? В Морском инородность Анны — и стрижка под мальчишку, и вечная красная косынка, и невыпускаемая из напомаженных губ папироса, и манера хохотать в постели — всегда вызывала чувство острого любопытства. В ранней юности Анна жила в Киеве, ходила на все митинги подряд (например, была в рядах тех, кто голыми маршировали по Крещатику с плакатами «Долой стыд»), чуть позже обратила активность в более продуктивное русло и переехала в столицу помогать становлению профсоюзного движения театральных работников. Рассталась пара через два года, когда Анна, как давно и собиралась, уехала в Ленинград. Профессию певицы она всегда воспринимала как нечто факультативное, стремясь стать теоретиком марксизма, и, наконец — не без помощи Морского, руководившего подготовкой к экзаменам, — сумела поступить ленинградский институт. Все это казалось сейчас таким далеким прошлым, что, когда Анна недавно наведалась в Харьков — в том числе, чтобы забрать у Морского кое-какие свои книги, — он даже не сразу ее узнал, сказав, открывши дверь: «Опять? Да сколько можно? Все взносы я уже вчера сдавал!»
— Я спрашиваю, речь говорить будете? — На этот раз из воспоминаний Морского вырвал голос могильщика.
Члены гражданской следственной группы — а кроме Ирины, Светы, Коли, Морского и могильщика, у гроба никого не было — синхронно замотали головами. Но в последний момент Света вдруг передумала:
— Я скажу! Любой советский гражданин заслуживает справедливого расследования своей смерти, ведь так? Михаил Александрович, хоть и Анчоус, хоть и убийца, но все равно человек… — начала она торжественным тоном. — Мы с вами точно знаем, что это было не самоубийство…
— Не знаем, а чувствуем, — перебил Морской. — Мы ничего не можем доказать.
— В том-то и дело! — горячо поддержал Коля. — Раздобыть доказательства для начала расследования можно только… проведя расследование. А дело закрыто.
— Вы что, ничего не заметили? — ошарашенно заморгала Света. — У человека высотобоязнь. Была. Ни за какие блага мира он не смог бы добраться до люстры в том кабинете. Я, когда на стол взобралась, уже чуть в обморок не упала. А он должен был осилить еще стул и табуретку.
— А ведь и правда! — ахнула Ирина. — Вот вам и веский аргумент! Вы, Света, иногда такая молодец! Идемте же к инспектору скорее!
— Э! — не выдержал могильщик. — У вас не речь, а совещание какое-то. Так не делается! Я лучше сам скажу. Потом отблагодарите! — и, выудив откуда-то из недр ватника листок с текстом, он начал неожиданно громко декламировать, не меняя ни единой формулировки: — Сегодня мы провожаем в последний путь гражданина имя-фамилия-отчество-полностью!..
