— Анчоус говорил, что уволился 10 декабря 1919 года. Но этой даты в истории Харькова не было! Со временем тогда творилась свистопляска. Те территории, что уже были наши, как вышел декрет, что после 31 января 1918 года сразу наступает 14 февраля, так и придерживались нового стиля. Украинская Рада, хоть и чуть позже, но тоже приняла новый стиль. Деникинцы же из вредности хранили верность старому. Они взяли Харьков в июне 19-го и сразу издали указ, что завтрашний день, то есть 25 июня, положено считать 13 июня в связи с возвращением юлианского календаря. Деникинцев прогнали меньше чем через полгода. Во время отступления белых для горожан было еще 29 ноября и старый стиль, а потом — опа! — в одночасье оно трансформировалось в 12 декабря и новый стиль. В 19-м дат с 30 ноября по 11 декабря в Харькове не было. Все учреждения обязаны были подчиняться декретам. Цирк работал при любой власти, и даты в документах ставил, соответствующие газетным. Я слышал, доходило до смешного: людям не выдавали никаких бумаг, пока те не приносили свежую газету, чтобы было ясно, какое сейчас число. Я все это так подробно знаю, потому что у меня у самого неразбериха с датой рождения… Я вам рассказывал.
— Ну, значит, и на вахтера личное дело тоже закажем-посмотрим. Видать, с кем-то не тем в гражданскую знался, раз прячет дату увольнения… — заверил Горленко.
— У вахтера на 5 часов железное алиби, так что он не виновник, а дезинформатор. А мы должны подозревать не только тех, кто есть в его журнале. Например, удивительным образом у двери на сцену оказался Асаф Мессерер. Он затеял эту суматоху с открытыми классами, он точно был не рад премьере «Футболиста» и он заснят у входа за кулисы за несколько минут до преступления…
— Как интересно, — Илья не сводил с Морского пристального взгляда. — Знаете, у меня завтра будет еще одна решающая встреча, которая на многое прольет свет. После нее я точно сообщу свой круг подозреваемых. В частности, может ли Мессерер быть убийцей.
— Нет, что вы! — отмахнулся Морской. — Он однозначно слишком добрый человек и… Я просто думаю, он может что-то знать… Да он не стал бы убивать Нино́, вы что? В конце концов, они тепло общались и дружили.
— Похоже, по твоим убеждениям, не дружил с ней в этом городе только Степан Саенко, да? Я почитал и его дело тоже. Ну что сказать? Если твой рабочий с контрамаркой и наш герой Саенко — это один и тот же человек, то нам нужно молиться, чтобы он не оказался нашим убийцей. Потому что если он убил, значит, так было нужно в интересах государства.
— Даю тебе час, но надеюсь, ты бросишь это гиблое дело раньше, — сказал Илья и ушел. Морской с азартом набросился на материалы.
«Так-так! Степан Саенко — доблестный чекист с воспаленными глазами, герой и неподкупный доблестный борец с контрреволюцией. В 1919 году — комендант концентрационного лагеря на ул. Чайковского. В начале 20-х — активный борец с бандитизмом и атаманами, заместитель начальника уголовного розыска. Ушел со службы по собственному желанию в 24-м».
Морской все это знал и так, и сейчас перерывал бумаги в поисках совсем других вещей. «Есть! Адрес! Клочковская улица, 81. Адрес рабочего Степана Саенко и адрес героя Степана Саенко совпадают! Ты попался, Степан Афанасьевич, сдавайся! А вот и фото. Чуть помоложе, чуть пожестче, но ты! Ты, дорогой мой простой рабочий Саенко!»
Внимание Морского привлекли выписки из газет того времени. Он всегда считал, что архивы прессы — верные помощники исследователя, потому взялся за чтение с удвоенным интересом.
Морской резко отложил папку с вырезками в сторону и несколько раз помотал головой.
«Стоп! Спокойно! Это газета «Южный край». Деникинцы взяли город и им, конечно, нужно было раздуть истории о «красном терроре», чтобы завоевать симпатии населения. Тут все надо делить на 10», — заверил сам себя журналист и принялся читать, деля.
