Морской, в отличие от несчастных авторов письма, знал, что белые случайно попавшихся в Харькове на раздаче листовок коммунистов или раскрытые группы большевистских подпольщиков не щадили, поэтому думать о судьбе заложников Саенко было тяжело. Особенно после письма Ниночки Симоновой. Ее Морской прекрасно знал. Своевольная гордячка и при этом умница с большим чувством юмора. Дружили ли они? Частенько встречались в общей компании — это да. Симпатизировали друг другу — да, конечно. Большой дружбы не было, но и имевшихся отношений было достаточно для двух вещей: чтобы Морской безоговорочно поверил в подлинность письма и чтобы, вспомнив, как на вопросы о Симоновых общие знакомые пожимали плечами, в очередной раз осознал слепоту и непомерную несправедливость любой войны. До революции Ниночка была убежденной коммунисткой. Подпольщицей, единственным грехом которой перед красными было наличие братьев по ту строну баррикад.
Выходя из кабинета инспектора, Морской тщетно старался взять себя в руки. Он понимал, что начитался адской смеси из лжи и фактов, понимал, что стал невольно жертвой белой пропаганды, понимал, что не учитывает общую жестокость того времени… Все понимал, но ничего не мог поделать с ощущением липкого ужаса и желанием не иметь больше с товарищем Саенко ничего общего.
Осталось только как-то оправдаться за это перед наркомом Скрыпником…
Морской пришел домой довольно рано, но чувствовал себя так, будто опять всю ночь разгружал вагоны где-то на полустанке прифронтового Саратова…
— Что-то случилось? — осторожно спросила Ирина, проснувшись, и тут же исправилась: — То есть что еще случилось? Говорите!
Все это было очень не вовремя. И нетипично. Обычно Морской ложился примерно тогда, когда Ирина просыпалась. Они даже шутили раньше, что мир всегда под их контролем, и, сильно засидевшись с книжкой или над очередной статьей, Морской передает с рассветом «вахту мира» проснувшейся для утренней тренировки Ирине. Но сегодня хотелось забыться, потому он улегся пораньше, а она проявила такую ненужную сейчас чувствительность.
— Говорите! Что с вами?
Отнекиваться было бесполезно. А что, собственно, говорить? Ледяные щупальца отчаяния пробрались глубоко в душу, но четко сформулировать, что не так, Морской не мог. Тем более, что не в его правилах было жаловаться. Тем более Ирине. Тем более невесть на что.
— Все в порядке. Просто… Просто…
И его прорвало. Вспомнился и товарищ Скрыпник, внезапно решивший испортить собственную задумку с украинской энциклопедией, и все его намеки на «гиблое дело» с Кулишом или Курбасом, и запрещаемый Яловой, в книге которого на самом деле не было никаких опечаток, и совершеннейшую невозможность кого-либо обо всем этом предупредить и, главное, Саенко. Пьяный палач и садист, являющийся то в облике доблестного чекиста, то в виде остроумного простого работяги. Морской говорил-говорил и не замечал даже, что автоматически ногтями в кровь расцарапывает свою руку, которую протягивал Саенко, пытаясь установить с ним контакт.
— И знаешь, что в этом страшнее всего? — закончил он, сам удивляясь, что может быть настолько откровенен. — Дело о заложниках не засекречено. Вообще никакого грифа. Нормальные такие исторические сведения, без всяких угрызений совести. Они даже не понимают, насколько все это мерзко и как их компрометирует. Брать в плен обычных горожан… Играть жизнями мирных граждан, расстреливая просто за родственные связи…
