Как бы уйти отсюда, чтоб никто не видел. Он перетаптывался с ноги на ногу и не решался. Тем более эти, из Приюта, еще здесь. Тем более с Анной нужно попрощаться, и вот пока он будет с ней прощаться, все заметят…
— А вам не хочется жену даже на одну ночь?
Томас протяжно вдохнул и протяжно выдохнул:
— Сколько тебе лет?
— Да пятнадцать вроде.
— То есть точно ты не знаешь?
— А откуда?
И ведь она не издевалась. Просто стояла рядом в чьей-то шали, сдувала прядь с лица, смотрела в сторону.
— Мастер, она небось вам надоела?
Он обернулся. Перед ним стояла Роуз, которой не должно было здесь быть, и улыбалась извинительной улыбкой.
— Я просто… Ничего же не случилось? А то мне показалось, она может.
— Как вас впустили?
— Я сказала, что я к вам.
Она обшаривала его беспокойным взглядом, словно и правда что-то знала, и в этом чувствовалось нечто материнское: мол, точно все в порядке? Все нормально? Казалось, она вот-вот одернет на нем пиджак или поправит носовой платок в кармане — поправила бы, если бы он был.
И тут Щепка нагнулась завязать шнурки. Томас дернулся заслонить ромашку, но было поздно.
— Мастер, я выбираю вас в мужья до конца вечера, и да будет тому порукой жизнь моя, смерть моя и путь моего дыхания, а вам переставать дышать совсем не нужно. Муж ведь не должен обязательно исполнять долг, я верно помню? Я не потребую от вас ничего личного.
Щепка фыркнула.
— И вовсе не смешно, — сказала Роуз.
— Спасибо вам большое, — отозвался Томас. — А скажите, пожалуйста, многие ли из вас владеют искусством приворота?
— Некоторые, но применять его не принято.
— Не принято или запрещено?
— Запрещено. Но в нашем малом обществе запреты обладают меньшей силой, чем принятые нормы поведения.
— Кто насаждает эти нормы?
— Муж и я, — она помедлила, что-то про себя взвесила, — я имею в виду, всегдашний муж.
— Вы не рискуете репутацией?
— Среди кого? В Приюте вы считаетесь главным призом, а в городе меня не замечают.
— Теперь заметят. Ценю ваше благородство, но, может быть…
— Слова-то уже сказаны.
Да, слова сказаны, и никуда не деться. Он снова посмотрел на Роуз — светлый плащ, плоские туфли, платье до колен. Как может девушка настолько просто одеваться и выглядеть при этом так естественно?
— Но откуда вы знаете обычай?
— Ваш отец иногда был разговорчив.
— Мой отец объяснял язык цветов?..
— Он многое объяснял, были бы слушатели.
Томас представил, как в темном пустом, пахнущем свежим деревом Приюте отец под вечер вел беседу о цветах и обязанностях мастера. Фиалки — после женитьбы и на праздник. Ромашка вот — ну, это если хочется, если неважно с кем, надел и вышел. Мастером быть — не из горла хлестать.
Раньше как было?
Насколько помнил Томас, это «раньше» включало в себя безотказность мастера. Остатки старых культов плодородия, и мастер как символ вообще всего. Такая связь, на одну ночь, не грех, и дети от нее даже почетны. Томас и сам, вообще-то, был таким ребенком, и кто была его мать — понятия не имел. Заставить отца что-то рассказать все равно что заставить петь валун.
— Мастер, — сказала Роуз, — идемте танцевать.
И они пошли — не спеша, рука об руку, будто так и надо. Нужно было что-то сказать, но что — неясно. Он все рассматривал ее ресницы — настоящие? Что она вообще делает в Приюте? Это будто среди стаканов с горячительным найти кувшин простой, вкусной воды.
— Мастер, — сказала Роуз. Это «мастер» из ее уст звучало как цитата, отсылка к чему-то старинному, забытому, ужасно важному. Но он не знал к чему. — Мастер, а вы давно не танцевали?
Томас задумался. Вообще-то он очень часто выводил девушек на их первый танец, так что техника у него была отточена. И кстати, танец — это форма вежливости, нельзя отказать, когда дама приглашает. Некоторые реплики только и подавать, когда кружишься, отступаешь, снова кружишься…
— У нас в Приюте иногда устраивают танцы, но там не столько места. И нет музыки, кроме нескольких гитар.
«Как вы вообще туда попали? Что вы там забыли? Чем вы там занимаетесь вечер за вечером?» — ничего этого Томас, конечно, не спросил. Пожал плечами, сказал безразлично:
— Я в некотором роде кавалер общего пользования. Если кому-то не хватает или не с кем…
— То есть все-таки никто не удивится, что я с вами?
Они уже удивились. Провожали взглядами, будто бы оставляя в воздухе росчерки туши. Прикидывали. Сравнивали Роуз и себя — тут и стоимость платья, и ткань, и цвет ее зубов, и еще многие и многие параметры, которых Томас и представить не мог — вероятно, к счастью.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Как нарочно, оркестр заиграл вальс. Раз-два-три, раз-два-три. Потом же ведь придется объясняться.
Раз-два-три.
Он же это не планировал.
Раз-два-три.
Что вообще происходит, боже! Он не сразу понял, что не так, — Роуз вела. Мягко перехватила руль, переложила руки на мужской манер, и теперь он следовал за ней, а не она за ним.
— Вы что-то хотите этим сказать?
Она смотрела на него, не сводя глаз. Странное, давно не испытываемое чувство — будто он просто часть чего-то большего. Что она знает и что ей сказал отец?