Она ответила не сразу.
— Да, — сказала. — Да, да, мне хочется. Но не из-за себя.
Допытываться, что она имела в виду, Рысь не стал. Выглянул за дверь — в лицо дул ночной коридорный ветер. Бывают ночи, когда любой шорох разносится на сотню миль окрест.
— Ты куда? — окликнула его Роуз.
— Схожу к ребятам.
Не знаешь, что сказать и делать, — делай, что можешь. Он не спеша пошел по коридору, вдыхая сырой прохладный воздух, временно оставляя позади Роуз с ее глубинами и тайнами, свою беспомощность, раздавленную ручку, весь этот вечер унизительного ожидания. Нет, надо, надо вылезти проветриться — одному или с Роуз — как пойдет.
Приют приветствовал его — когда все спали, было легче почувствовать сам дом. Рысь чуял, как по красно-бурым стенам течет его же, Рыси, злость и сила, и спокойствие старого мастера, и едкость Яблока. Казалось, ковырни стену ножом — из нее потечет прозрачно-желтое, прозрачно-рыжее, а то и вовсе кровь. На стенах никто не писал, никто их не царапал — ни признаний в любви, ни инициалов, ни рисунков поинтереснее, ничего. Об этом даже не говорили, просто знали.
Кто-то в углу привычно играл в карты, и Рысь кивнул, проходя мимо, толком не узнавая лиц в свете фонарика. Кто-то просто сидел в темноте, видел сны наяву, им Рысь тоже кивнул, хоть они не отзывались. Кто-то по-тихому распивал жидкую силу, и в другое время Рысь отобрал бы, даже наорал, но сегодня только головой покачал, прошел мимо. Пускай уж развлекаются. Вообще-то, силу разжижать себе дороже, такой дурман выходит — мама не горюй.
Он сам не мог сказать, чего искал, — просто иногда тянет прочь из комнаты, по коридору, по лестнице вниз, дальше в темноту. Заглянул в зал — здесь действительно все спали, кроме нескольких упертых — эти целовались. В темноте, чуть не ощупью, прокрался на кухню — то ли свет зажечь, то ли воды глотнуть — и увидел, что свет уже горит. Кто там сидит на кухне без гитары? Рысь тихонько открыл дверь — разбудишь еще…
В кухне сидели Александр и Я Вам Клянусь. Леди уснула на двух стульях, подложив под голову сковородку с толстым дном. Клянусь всем видом показывал, что он не с ними и вообще шел не сюда.
— Ну что? — спросил Рысь громким шепотом. — Как банкет?
Александр потряс Леди за плечо, та медленно села, моргая, приходя в себя.
— Доброе утро, — сказал Рысь. — Чего хотели-то?
Дети смотрели настороженно, молчали. Все-таки очень плохо он знал младших — отсиживаются по углам, цедят слова, учатся рисовать, читают книги. У той же Леди в прошлой жизни было все, о чем Рысь и понятия не имел, и эта разница как-то да сказывалась — в походке, в манере жевать, да в чем угодно.
Роуз тоже происходила из хорошей семьи, но в ней не было этого лоска и презрения, переходящего в брезгливость. Мелкие будто бы на все смотрели свысока: и на еду в столовой, и на утренний душ, и на игры, которые Рысь затевал по вечерам. Ладно, положим, игры и впрямь через одну дурацкие, но ведь они же ничего не предлагали взамен. Они ни о чем даже не просили. Рысь испытывал перед ними иррациональное, как он считал, чувство вины и с раздражением от него отмахивался.
Старшие рады были, что Рысь дал им хоть что-то. Младшие думали — Рысь должен был дать больше. Обеспечить, как выразилась Леди, более подходящие условия. Что Рысь мог вовсе ничего не обеспечивать — это как-то выскальзывало из их рассуждений.
— Они считают, ты причина бедствий, — сказала однажды Роуз, — а не спасение.
Рысь пожимал плечами — не вышвыривать же их. Он не за благодарность нанимался. Но вот сейчас, в ночи, очень хотелось, чтоб они просто рассказали, что хотели, и удалились спать, а не отмалчивались.
— Где Щепка? — спросил у Я Вам Клянусь. — Она не это… ничего там не сожгла?
Леди фыркнула на «не это». Рысь вздохнул.
— Ну? — спросил он. — Что нужно? Что не так?
Поставил чайник на плиту, потащил из буфета чашки. Ладно, он устарел, его понятия — как это? — архаичны, и что из этого? Что делать-то теперь? Язык, язык, все дело в языке. Он так привык казаться своим для тех, кто говорил предельно просто, из кого рыжая сила вымыла всю сложность, что теперь не знал, как быть с остальными. Мелкие засыпали на ходу и обожали строить из слов сложные конструкции.
— Благодарю, — сказала Леди и сделала символический, кошачий глоток. Чай на ее вкус, конечно, был перезаварен. — Но мы совершенно не за этим пришли.
— А зачем?
Какая она еще маленькая, хрупкая. Рыси ее и приобнять было бы боязно, не сломаешь, так платье изомнешь — а ведь сидит и презирает изо всех сил. Александр пил чай молча, ждал своей очереди вступить. Тоже осуждал.
— Мы хотим равных прав, — сказала Леди, — а мастер с твоей Роуз танцевал.
Как одно сочетается с другим-то? И почему она вдруг с ним на «ты»?
— Про Роуз не суть, — покривил душой, — а что с правами?
— Мы хотим мочь… Хотим выходить в город без разрешения и сопровождения. Наш имидж не настолько негативен, как ты это пытался нам втолковать.
— Что? Я пытался?..
— Ты говорил, что все от нас шарахаются.