Домой возвращались поздно. Похолодало. Луна скрылась за тучами. В мире стало темно и неуютно. Одинокие огоньки в привокзальном и заводском поселках мерцали, как звездочки, упавшие на землю.
Окна комнаты Харьяс были освещены и по-прежнему распахнуты настежь. «Неужели этот наглец еще не убрался?» — думала она, замедляя шаг.
К счастью, Уга оказалась одна. Взволнованная и сияющая, она бросилась навстречу Харьяс, сообщила:
— Ой, что тут было! Во-первых, заходил Кирилл Герасимович, спрашивал вас. Во-вторых, этот Кугаров, такой смешной… сделал мне предложение. Говорит, что мне самое время выходить замуж, а то стану, как вы, слишком разборчивой.
Я сказала, что сначала поступлю в институт. Он, знаете, тетя Харьяс, в какой советует? В медицинский. Я тоже решила стать врачом. По-моему, неплохо. Ведь правда? Кугаров говорит, в Москву поедем вместе, он мне поможет подыскать квартиру. У него там знакомых полно… А Прагусь, — он мне транспарант помогал держать на станции, — так смотрел на меня… Я даже не выдержала и рассмеялась…
Харьяс хотела пожурить девушку: напрасно она, молодая и красивая, забивает себе голову такими несерьезными кавалерами. Но уж лучше поговорить с ней об этом как-нибудь в другой раз, на свежую голову.
А Уга с прежним воодушевлением уже рассказывала, как долго и безуспешно она искала вино «Абрау-Дюрсо». Но так как ни в одном магазине его не оказалось, купила бутылку «Зверобоя».
— Пришла домой, а вас нет… Кугаров хотел распить водку, я не разрешила, сказала: без тети Харьяс пить не будем. Так и ушел, не попробовав своего вина, — радуясь и удивляясь своей власти над солидным человеком, поведала девушка. — Обещал завтра зайти, вечером. А вы куда ходили?
С заводской территории доносился ритмичный стук электростанции и треск рудодробильной фабрики. Зябко и тревожно трепетали листья осин под окнами.
— Поднимается ветер, — сказала Харьяс, подходя к окну, чтобы закрыть его.
И вдруг по стеклам забарабанил дождь, крупный, свинцовый, проливной.
— Не зря весь день стояла духота, — заметила Уга, ныряя в постель. — Теперь посвежеет.
Харьяс погасила свет и легла. Подумалось: «Мне выплакаться таким дождем, — может, и стало бы легче».
Ну не насмешка ли над человеком! На улице тридцатиградусный зной, а он мечется в жару от простуды!
Кирилл помнит, где его прохватило.
После банкета в честь шахтеров он, разгоряченный, вспотевший, сидел в машине с опущенным ветровым стеклом и подставлял лицо встречному пронизывающему ветру. Поняв, что Харьяс уехала на «ползучем эшелоне», он надеялся догнать ее и торопил шофера.
Но они выехали слишком поздно и догнали рудничный поезд, когда тот уже поднимался на эстакаду. На следующий день он узнал, что Харьяс уехала в Москву. Даже не попрощалась. К полудню он почувствовал боль в горле, поднялась температура. Зашел в амбулаторию.
— Двусторонняя флегмонозная ангина, — поставил диагноз врач. — Положение очень серьезное, нужно немедленно флегмону вскрыть, иначе…
Кирилл не расслышал, что может с ним произойти, если не дать оттока скопившемуся гною.
К его подбородку медсестра поднесла какой-то изогнутый, как половинка фасолины, тазик, сюда он должен сплевывать. Подошел врач со скальпелем в руке, приказал:
— Раскройте рот. Шире, еще шире. Ввожу нож, не дергайтесь!
Дома Кирилл лег в постель. Ему было так плохо, что он не смог снять с шеи остывший компресс. О том, чтобы поставить новый, согревающий, как советовал врач, не могло быть и речи.
Его выручил Иревли. После посещения фосфоритных рудников он заехал сюда, чтобы посмотреть химзавод. Остановившись у Чигитова, взял на себя обязанности няньки и сиделки: бегал в аптеку, менял компрессы, кипятил молоко, поил с ложечки. Но состояние больного ухудшалось.
Леонид поднял тревогу. Пришли врач и медсестра. Кирилла положили в больницу.
В палате тихо и чисто. Трое других больных уже выздоравливают и почти весь день проводят в больничном дворе. Кирилл лежит у окна, за которым в палисаднике весело переговариваются «ходячие» больные и шелестят листья. Как счастливы эти люди — они могут гулять, сидеть на лавочке в садике и… есть… Вот уже несколько дней он ничего не держал во рту. Скоро принесут ужин. Аппетитный запах еды всякий раз вызывает у него головокружение и боль под ложечкой. Горло, которое он прежде никогда не чувствовал, теперь превратилось в какой-то чужеродный, ненавистный орган. Так и хотелось его вырвать из своего тела! Разве не ясно, что тогда-то уж обязательно Кириллу станет сразу легко и хорошо, и он сможет вволю наесться!
Чтобы не видеть, как люди будут ужинать, Чигитов старается уснуть. Он закрывает глаза, и его ослабевшее тело сразу же начинает проваливаться в какую-то бездонную пропасть.
Еще теплящееся сознание предостерегает: опасно, опасно! Но где же взять столько сил, чтобы выкарабкаться из этой бездны? А падение так приятно, только все сильнее и сильнее кружится, как во хмелю, голова. Какое блаженство! Даже горло больше не болит, даже дышать можно свободно. О, если бы никогда не проходило это чудесное избавление…