Есть еще у меня рацпредложения — установить в рудодробильном цехе барабаны. Один барабан валяется на заводском дворе. А заместитель директора по хозяйственной части Кугаров хочет сбыть его на сторону, говорит, что негде применить. И еще — руда в цех подается вагонетками, их обслуживают пятнадцать человек. Очень тяжелая у них работа. А можно погрузку и выгрузку руды механизировать… Вот когда все это сделаю, тогда и женюсь. Думаю, что всех невест не расхватают. Кто-нибудь останется и для меня. И тогда-то уж она не станет меня корить тем, что не окончил институт.
Уга прониклась к Эльмукову еще большим уважением. Ну и что, если он не инженер! Просто даже не понятно, кого еще надо тете Харьяс?
Но как только на заводе стало известно, что сегодняшним поездом приезжают шахтеры Донбасса, Харьяс мгновенно преобразилась. Она вымыла и уложила свои по-прежнему длинные и густые волосы, погладила выходные платья, и, надев лучшее из них, долго разглядывала себя в зеркало.
Уга кое о чем догадывалась и, чтобы не мешать ей, одна пошла к конторе, где лежал написанный еще накануне приветственный лозунг; оттуда вместе с комсомольцами отправилась на станцию.
Утреннее солнце давно всплыло над темным прохладным лесом и щедро одаривало благодатным теплом землю. Южный ветер шелестел листьями деревьев, обступивших станционное здание, овевал взволнованные лица людей.
Химзавод, раскинувшийся на лесной опушке, отлично виден со станции: темная труба, уходящая в небо, эстакада, красные кирпичные корпуса цехов, заводская контора, деревянные дома для рабочих… Все это в лучах утреннего солнца казалось чистым и свежим, вроде бы омытым щедрым весенним солнцем.
Уга, выйдя на перрон, подняла над головой транспарант, на котором крупными буквами было написано: «Добро пожаловать!». Но пока ничто не говорило о приближении поезда с рабочим пополнением.
Подошел Кугаров. Он был одет почти по-парадному: новые черные галифе, кожаная куртка… В сапоги, начищенные до блеска, казалось, можно смотреться, как в зеркало. Вот только шрам на лбу, белый и полукруглый, точно подкова, портил весь вид.
Уга, полная нетерпения, не сводила глаз с запада: не показался ли дымок?
Над темной полоской леса вскипело одно, другое, третье сизое облачко… А вот и протяжный, ликующий гудок, и размеренное, глубокое дыхание паровоза… Поезд приближался к станции.
Кугаров сердито блеснул глазами в сторону Уги, которая, откровенно ликуя, заметалась по перрону, крикнул, чтобы встречающие отошли подальше от железнодорожного полотна.
Оказавшемуся поблизости Прагусю Эльмукову Уга передала транспарант с приветствием.
Среди встречающих появилась Харьяс. Уга никогда еще не видела ее такой нарядной и красивой. Нельзя было не заметить, что она очень волновалась. Оно и понятно, нелегко увидеть любимого человека с другой женщиной.
А вот и Фадей Фадеевич, редкие седые волосы, сгорбленная спина… И только глаза, нетерпеливо ищущие, устремленные в сторону поезда, говорили, как сегодня он счастлив.
Пассажиры, смущенно улыбаясь, суетливо выходили на перрон. Их тут же окружали рабочие вутланского химзавода. Харьяс, бледная, сосредоточенная, не спускала глаз с вагонного тамбура. Нет, она ждала не тех, которые уже вышли.
Высокий, черноволосый, загорелый человек показался в дверях и, подняв руку, потряс ею в знак приветствия. Кто-то зааплодировал, кто-то ответил таким же дружеским жестом… Харьяс, едва передохнув, всем корпусом подалась вперед, расталкивая людей, кинулась к поезду. Тодор спрыгнул с подножки, поставил на перрон два чемодана и, вскинув руки, потянулся к тамбуру. Молодая женщина подала ему мальчика.
Харьяс, сразу отрезвев, отпрянула назад. И хлынули слезы…
Когда поезд, запыхтев, тронулся, на перроне начался митинг. Первым друзей с Украины приветствовал директор завода Чигитов. От имени шахтеров Донбасса выступил Тодор Христов. Кирилл, стоя рядом с ним, отыскал глазами Харьяс. Его лицо помрачнело.
После митинга он взял Христова под руку и подвел его к Харьяс.
Не ожидая этого, она настолько растерялась, что даже не нашлась подать Тодору руку. Только остолбенело смотрела на него.
— Здравствуй, Харьяс, — полушепотом произнес Тодор.
Она, стряхнув с ресниц слезы, кивнула в ответ.
— Та женщина с мальчиком — Маня и ваш сын? — справившись, наконец, с волнением, спросила она, хотя и сама знала, что это так.
Христов виновато посмотрел на нее и ничего не ответил.
Участники митинга тронулись по направлению к заводу. На перроне становилось все меньше людей.
Теперь Харьяс хорошо видела жену Тодора и его сына. Они стояли неподалеку с Фадеем Фадеевичем и оживленно разговаривали.
Харьяс понимала, что по закону гостеприимства она обязана подойти к Мане, поздороваться с ней.
Но какая-то тяжесть, переполнившая грудь, приковала ее к месту, не давала шагнуть.
— Товарищ Христов, вы, значит, вместо того, чтобы уехать на родину, в солнечную Болгарию, с дружеской помощью приехали к нам, в Чувашию! — Кугаров, сверкая улыбкой, остановился рядом с Тодором, подал ему руку. — Молодец! Очень хорошо! Одним словом — по-советски!