— В издательстве. В позапрошлом году, когда мы с профессором Верхоленским у них останавливались, она задержала книгу, которую разрешил к изданию Ягур. Вот была комедия. Она при нас отчитала мужа за притупление политической бдительности. Он шутливо поднял руки, дескать, признаю себя побежденным и сказал: «Ануш, и к чему ты вооружалась вилами, твой язык страшнее пистолета». Я думала Ануш обидится, а она, довольная такая, ответила: «То-то, мужчины, не забывайтесь, наше, бабье, оружие всегда при нас и наготове!»
Когда вышли из-за стола, Сережа отпросился на улицу, Харьяс виновато сказала:
— У меня, Кирилл, все не было времени рассказать тебе о горе Моники… На родине при каких-то трагических обстоятельствах погиб ее муж, Лилиенталь.
— Жаль. Интересный был человек, — с искренним участием проговорил Кирилл. Он вспомнил о том, как ревновал к нему Харьяс, но сказать об этом сейчас не решился.
— Да… И Моника — такая молодая, и вдова. В нее когда-то был влюблен Иревли… Напрасно она тогда не вышла за него, — по-женски рассудила Харьяс, жалея подругу.
— Насколько мне известно, Леонид был влюблен в тебя, — не выдержал Кирилл.
— Боже мой, ну к кому только ты меня не ревновал?! — шутливо упрекнула она. — Неужели ты будешь и теперь таким же ревнючкой?
— Еще ревнивей, моя Дездемона! — сдерживая смех, прорычал Кирилл. Но Харьяс поняла, за шутливой формой скрыто серьезное содержание. Однако это ее ничуть не огорчило.
Она подошла к мужу, положила руки ему на плечи. Он поцеловал ее.
— Если бы ты знала, как мне не хочется от вас уезжать!
За неделю, которую Харьяс провела вдвоем с сыном, она многое узнала о нем. Сережа рассказал, что он помнит себя с тех пор, как попал в детский дом. Его удивило, что вокруг него стало много детей, совсем маленьких, как он, и больших.
Домики, в которых они жили, стояли в лесу, а рядом протекала большая-большая река. Наверное, Волга.
Иногда их водили на прогулку в лес или на берег реки. Воспитательница его любила и всегда водила за ручку. Возможно потому, что он был меньше других, а, может, еще почему. Одно несомненно, Сережа на всю жизнь запомнил доброту этой женщины. Потом детский дом расформировали, и Сережа со своими сверстниками был переведен в другое место. Там, под Казанью, он и жил все годы.
О том, что у него есть родители, Сережа не подозревал. Думал, что сирота, потому-то и попал в детский дом. И все же иногда ему казалось, что и у него где-то есть мама. Случалось же, что находились папы или мамы у мальчиков и девочек, которые также были уверены, что у них в том, большом мире никого близких нет.
Харьяс, слушая сына, вытирала слезы, Сережа ее утешал:
— Ну, не надо, мама. Ведь вы нашлись, и все хорошо.
— А друзья у тебя там были?
— Ну, а как же! Полно. Но самые близкие — Мансур, Олежка, Саша. Мы все занимались в кружке юных техников.
— Сынок, напиши им, пригласи в гости. Мне хочется для них что-нибудь сделать, чем-нибудь порадовать.
— Нет, мама, не надо. После этого им там будет еще трудней. Они будут скучать по… по домашней жизни.
Харьяс не переставала изумляться: откуда у ребенка такие зрелые чувства и мысли?
Однажды на имя Сережи пришло письмо. Адрес на конверте был написан почти детским почерком. Решив, что это весточка из детского дома, Харьяс положила письмо на стол сына. Как ей хотелось, чтобы он побыстрее вернулся от Христовых где играл со Славиком, прочитал письмо и поделился с нею новостями!
Вечером за ужином Сережа рассказал ей, что они мастерили со Славой, о чем спорили с ним, как дядя Тодор учил их читать по-болгарски… А о содержании письма — ни слова.
Харьяс стало грустно. Неужели между нею и сыном никогда не установятся полные доверия отношения?
Через несколько дней, перелистывая томик стихов Пушкина, она увидела в нем фотокарточку девочки. Круглое, симпатичное личико, ясные светлые глаза, высокий лоб. Харьяс тотчас узнала ее — это же Тамара, дочь лесничего Элле, с семьей которого они познакомились в тот памятный вечер, когда приехали за Сережей.
На обратной стороне фотокарточки тем же почерком, что и адрес на письме, было выведено:
«Сереже на долгую добрую память обо мне. Любящая тебя Тамара».
У Харьяс ревниво сжалось сердце. Возможно ли? Ведь они совсем-совсем дети! Ей казалось, что не успев найти сына, она вновь его теряла.
Ночь она долго не могла уснуть: снова корила себя за то, что когда-то не уберегла ребенка, упрекала сына, что он не оценил и не понял ее многолетних страданий. Какая-то девочка ему, видно, дороже и ближе матери. Ну, конечно же, иначе разве он не рассказал бы ей об этой Тамаре, о ее письме?
И только утром ей, успокоившейся и отдохнувшей, вдруг все открылось в новом свете. Многие годы, думая о сыне, она представляла его маленьким и наивным, таким, каким потеряла. Он вернулся к ней почти четырнадцатилетним подростком. Мир его чувств сформировался без нее, и вот она никак не могла это понять и принять.