– Слушаюсь, – мрачно отозвался Фосс. – Может, вы мне тогда кое-что объясните? К примеру, какого во́рона Первое копье легиона сидит в палатке под охраной, выходит одетым не по форме и ни с кем не разговаривает?
Тави медленно вдохнул и медленно выдохнул:
– А вы как думаете, Фосс?
– Ходят слухи, что он заболел. При последней стычке сердце подвело. Ему под шестьдесят, так что могло и подвести. Только, будь оно так, я бы знал, потому что меня бы и позвали его лечить.
Тави приподнялся на локтях, чтобы взглянуть Фоссу в глаза.
– Выслушайте меня очень внимательно, трибун, – заговорил он. – Вы его и лечили. От болезни сердца. Он еще несколько дней будет не в себе, пока не оправится. Вы отстранили его от обязанностей. А охрана нужна, чтобы упрямый старый козел как следует отдохнул и не нажил себе нового припадка.
Разгневанный лекарь задумался, и очень скоро задумчивость на его лице сменилась глубокой тревогой.
– Вы меня услышали, трибун? – спросил Тави.
Фосс отдал честь:
– Да, сударь.
Тави, кивнув, повалился на койку:
– Я не могу объяснить, трибун. Пока нельзя. Я прошу вас мне доверять. Пожалуйста.
Фосс посерьезнел еще заметнее и хмуро отозвался:
– Да, сударь.
– Спасибо, – тихо поблагодарил Тави. – Со мной вы закончили?
Фосс, кивнув, собрался, сосредоточился на работе. И голос его сразу стал уверенным, набрал силу.
– Рану я очистил и затянул. Пейте больше воды и хорошо питайтесь. Лучше всего – красное мясо. Выспитесь ночью. И завтра я предпочел бы видеть вас не в седле, а в фургоне.
– Там видно будет, – сказал Тави.
– Сударь, – сказал Фосс, – вот
Тави взглянул на лекаря, увидел улыбку и махнул рукой:
– Ладно-ладно, только отстаньте. Договорились.
Фосс удовлетворенно хмыкнул и, отсалютовав, покинул палатку.
– Красс, – позвал Тави, – мы на вражеской территории. Позаботьтесь расставить фурий земли так, чтобы не пропустили ни единого захватчика. И отправьте в разведку канимов, их ночное зрение сейчас дорогого стоит.
– Знаю, – кивнул Красс. – Знаю, командир. Вы отдыхайте. Мы уж постараемся дожить до утра.
На языке у Тави вертелись новые указания и предупреждения, однако он заставил себя захлопнуть рот. При такой усталости это далось без труда. Макс, да и весь легион и без команд знают, что делать. Их ведь для того и учили, и муштровали, чтобы они изредка показывали, на что способны.
– Ладно-ладно, – вздохнул он. – Намек понял. Проследите, чтобы меня разбудили с первым светом.
Макс с Крассом отсалютовали и вышли.
Тави еще приподнялся, чтобы выпить стоявшую рядом большую кружку холодной воды, но при мысли о еде его замутило. Он снова улегся, закрыл глаза. Коротким усилием воли созвал ветряных фурий, чтобы не выпускали голоса за пределы палатки. По крыше равномерно стучал дождь.
– Сколько тут от потери крови, – обратился он в пустоту, – а сколько от непрерывного заклинания погоды?
Только что палатка была пуста, и вот уже у песчаного стола под опорным столбом стоит Алера.
– Секстус только на второй год научился улавливать мое присутствие. Как это ты так скоро навострился?
– Я чуть ли не всю жизнь обходился без помощи фурий, – сказал Тави. – Может, поэтому.
– Почти наверняка, – согласилась Алера. – Совсем немногие из вас сознают, как часто заклинание фурий происходит помимо их воли.
– Неужели? – спросил Тави.
– Не сомневайся. Откуда им знать? Например, чувствительность водяных магов становится частью их существа. Они редко способны вспомнить, каково существовать без этой чуткости. И почти любой алеранец так или иначе расширяет границы восприятия. Полагаю, лишившись почему-либо доступа к своим фуриям, они бы совершенно растерялись. Как ты, наверное, если бы лишился глаза.
Тави поморщился при этой мысли.
– Я заметил, – сказал он, – что ты не ответила на вопрос.
– Неужели? – улыбнулась Алера.
Тави послал ей долгий взгляд:
– Говоришь, я заклинаю, сам того не сознавая?
– Не ощущая, – поправила Алера. – Ты ясно даешь мне понять, чего хочешь добиться, а я в пределах своих возможностей берусь это исполнять. Но усилие, как всегда с заклинанием фурий, исходит от тебя. Ты его не ощущаешь, поскольку оно постоянно и постепенно. Замечаешь ты только телесные проявления, когда они начинают тебя беспокоить. – Она вздохнула. – Это и убило Секстуса: не столько перенапряжение – хотя он перенапрягался, – сколько невнимание к признакам отравления, которые он списывал на усталость.
Тави, сев на койке, присмотрелся к Алере. Она прятала ладони – скрестила руки на груди, убрав каждую в противоположный рукав своего туманного «платья». И над головой у нее капюшоном собирался туман. Глаза как будто запали. Впервые с момента своего появления Великая фурия не показалась Тави молодой.
– Заклинание погоды, – сказал он. – Оно и тебе дается с трудом. И ускоряет твое… твое растворение. Так?
– Оно напрягает всю Алеру, юный Гай, – тихо ответила она. – Ты нарушил естественный порядок вещей в таких масштабах, какие мало кто видел, и добавь сюда еще извержение двух огненных гор. Ты и твой народ веками будете ощущать последствия этих нескольких дней…
