«Принципы ослепляют благородством, – думал он. – Те, кто сильнее всех пытались их сохранить, любовно начистили их до блеска, но, если он хотел, чтобы хоть кто-то из алеранцев выжил, он попросту должен был кем-то пожертвовать. И ему пришлось бы решать, кому жить, кому умирать. И если он – подлинный Первый консул государства, вождь своего народа, этот выбор за ним».
В сущности, это его долг.
Тави захлестнул наплыв чувств, которые он редко допускал к себе. Скорбь по тем, кто уже погиб. Гнев за тех, кому еще предстояло погибнуть. Ненависть к врагу, поставившему державу на колени. И боль. Он никогда о таком не просил, не желал такого. Он не хотел быть Первым консулом – но и уйти было нельзя.
Необходимость. Долг. Эти слова жестоко отдавались в пустоте сознания. Он закрыл глаза.
– Я сделаю то, что необходимо. – Затем он поднял глаза на Великую фурию, и следующие слова для его собственных ушей прозвучали холодно и жестко. – Но сила бывает разного рода.
Алера послала ему пристальный взгляд и медленно кивнула.
– Так и есть, молодой Гай, – пробормотала она. – Так и есть.
И она пропала.
Тави сидел на походном табурете, совсем обессилевший, обвиснув, как выжатая тряпка. Он силился разглядеть лежавший перед его народом путь, вообразить его изгибы, повороты, развилки. Бывали мгновения, когда у него появлялась странная уверенность и будущее виделось кристально ясно. Его дед, как и Первый консул до него, по слухам, был наделен даром предзнания. Тави не знал, правда ли это.
Ворд надо остановить. Если Алера не сумеет его повергнуть, их путь оборвется в мертвую тишину. Никто и не вспомнит, что они были на свете.
Но если они и сумеют пробиться к победе, народ Алеры – истощенный войной, уплативший страшную цену горя и страданий, не совладает с хаосом после растворения Великой фурии. Люди, уже погрязшие в жестокости войны, снова станут упиваться свирепостью и кровью, не видя других путей.
Как этому помешать? Найти своему народу другого врага, чтобы отвести его ярость от самого себя? Тави обратил взгляд в сторону канимского лагеря и содрогнулся. Ему вспомнились Дорога и Хашат – и Китаи. Внутренности медленно, тошнотворно стягивались узлом.
Этого допустить нельзя. Такая борьба быстро не кончится. Она лишь на время утолит кровожадность воевавшего поколения алеранцев, а в конечном счете ничего не изменит. Они все равно обратятся против своих.
Гай Октавиан, юный Первый консул Алеры, сидел в одиночестве, мысленно перебирая все возможные пути. Он стискивал кулаки в тщетной надежде выжать ответ, ожидая этой внезапно нахлынувшей ясности взгляда.
Но она не приходила. Словом и бешеным взмахом руки он потушил магическую лампу.
Чтобы никто не увидел, как плачет Первый консул.
Амара и госпожа Верадис приземлились у передового штаба стоявших под Ривой легионов, под консульскими знаменами, извещавшими о присутствии самых мощных войск государства. Командовавший воздушной охраной молодой пласидский патриций так нервничал, что едва не поджарил их, не дав времени назвать пароль. Амаре пришлось в полную силу отбросить поток ветра в лицо юноши, чуть не сбив с небес и его, и его воздушных рыцарей. Так у летунов было принято выражать крайнее недовольство глупостью собрата – неудобно, унизительно, но в целом безобидно.
– Ваша ветряная магия просто потрясает, графиня, – заметила Верадис. Амара всегда считала юную целительницу образцом самообладания, но сегодня ее речь взволнованно частила. – Право, думаю, даже мой отец не сумел бы с такой точностью распорядиться своей силой.
– Я летаю. Ваш отец занят другими искусствами и городом, которым нужно управлять.
Верадис промолчала, и Амара прокляла свой глупый язык. Консулу Цереры больше нечем было управлять. Церера превратилась в воспоминание, а ее жители – в разрозненных, разбросанных по всей земле беженцев, если выжили.
– Я, – тихо проговорила Амара, – хотела сказать вам «спасибо», госпожа.
Верадис натянуто кивнула. Они уже вышли из освещенного лампами фурий круга на посадочной площадке. Амара видела, как приземлялись консул Пласиды и его жена – странная пара. Он – коренастый, грузный, простецкого вида – больше походил на кузнеца или дровосека, чем на алеранского консула. Она – высокая, царственная, ошеломительной красоты женщина с длинными рыжими волосами, небрежно собранными в косу, от нее словно молниями било. Оба были одеты в легионерские доспехи и вооружены мечами. При ней был тонкий клинок для поединков, а на перевязи у консула висел чудовищно огромный меч – таким можно с одного удара свалить гарганта или не слишком толстый ствол.
– Графина Кальдеронская, – поздоровалась госпожа Пласида. Она поспешно уступила площадку другим летунам и на ходу кивнула Амаре и Верадис. – Верадис, здравствуй, детка. Графиня, вы не знаете, что происходит?
