Маркус покачал головой, с трудом припоминая, где он и зачем.
– Времена, – проговорил он, – меняются.
Магнус выдавил кислое, натужное согласие:
– И впрямь меняются.
Похитители связали Исану, натянули на голову захваченный в ее же комнате капюшон. У нее что-то оборвалось внутри, когда они снова взмыли в небо на созданном двумя заклинателями воздуха воздушном столбе, способном выдержать вес трех человек. Одета Исана была не для полета – ветер раздувал юбки, выставлял ее ноги напоказ.
Она с трудом сдержала смех. Смертельные враги державы выдернули ее из самого защищенного города Карны, а она беспокоилась о нарушении правил приличия. Это было смешно, но не весело. Если позволить себе рассмеяться, как бы смех не перешел в визг.
Она так и не научилась мириться со страхом. Видела, как другие – и не только заклинатели металла, чье искусство немножко походило на мошенничество, – отгораживались от эмоций холодной стальной стеной рассудка. Знавала она и таких, кто ощущал страх так же остро, как она, и просто принимал его. Иногда казалось, страх просто течет через них беспрестанно, не находя, за что зацепиться. Кто-то, наоборот, вцеплялся в страх, переливая его в яростное мышление и действие. Отличный пример последнего являла графиня Амара. Арарис же, при всей близости к ней, был образцом первого…
Арарис. Она помнила, как он бессильно отлетел через всю комнату. Как кто-то натянул капюшон на его мотающуюся голову. Видимо, его тоже захватили с собой. На мертвого ведь не стали бы натягивать капюшон.
Не стали бы?
Страх, заливший Исану, не прибавлял ей сил и не протекал насквозь, не касаясь души. Она чувствовала себя песчаной отмелью, медленно, но верно разъедаемой течением ужаса. Ее тошнило.
Ну-ну! – резко одернула она себя. Если вырвет в капюшон, к опасности и неудобствам добавится еще и унижение. Коль не умеешь ни обратить страх себе на пользу, ни сосуществовать с ним, так хоть держись – не дай страху отнять силы, необходимые для сопротивления врагу. Сумей сделать хоть то, что умела раньше.
Ее и раньше лишали зрения, вынуждая полагаться на иные чувства. Сквозь капюшон ничего не видно, за воем ветра ничего не слышно, онемевшие от веревок руки ничего не чувствуют, нет ни вкуса, ни запахов, кроме чуть затхлого запаха капюшона на голове. Но это не значит, что невозможно разузнать кое-что о тех, кто ее похитил.
Исана напряглась, открывая восприимчивость водяной магии к окружающим эмоциям.
Они ворвались в ее сознание, чуть не порвав его. Враг был возбужден, взбудоражен. Разобрать отдельные настроения было не легче, чем выделить отдельные голоса в большом хоре. Прорвалось несколько высоких нот, но в остальном все сливалось в единое целое.
Острее всего Исана чувствовала двух мужчин, державших ее под руки, и их основной эмоцией была… растерянность. Такое острое унизительное смятение, что Исана не сразу сумела отличить их чувства от своих. За годы жизни с этим даром она выучилась различать тончайшие переливы и перетоки эмоций и неплохо угадывать, какие мысли им сопутствуют.
Эти мужчины знали, что они в большой беде, но не могли сосредоточиться на мысли о ней. При каждой попытке накатившая извне волна ощущений смывала мысли. Нечто более устойчивое мелькнуло только одновременно с нечеловеческим визгом, прозвучавшим впереди. Оба мужчины тотчас сосредоточились на общей единой эмоции, и Исана, ощутив, как один чуть поднимается вверх, а другой опускается, догадалась, что им просто приказали заложить плавный поворот в воздухе.
Она задрожала. Скорее всего, это рабы, ошейниками принужденные служить ворду. Едва она пришла к этому выводу, как почувствовала переполнявшее сердца мужчин горе. Их лишили способности самостоятельно рассуждать, но где-то в глубине теплилось осознание того, что с ними сотворили. Оба знали, что враг обратил их силу и умения против их же народа, хотя и не могли сложить разрозненные клочки этой мысли. Они знали, что прежде были чем-то иным, бо́льшим, но не могли вспомнить чем, и этот запрет, эта неспособность рассуждать причиняла страдание.
Исана готова была плакать о них. Ошейники на них надел Калар Бренсис Младший, и только он мог бы их снять, но Калар больше полугода как мертв. Им не вернуть свободы, не восстановиться, не стать цельными.
Она пообещала себе, что, пока это в ее силах, они не останутся жить рабами. Даже если придется убить их своими руками.
Проникнув в сознание этих двоих, она ощутила других мужчин. Те были не так изуродованы, как ее стражи. Те, что сохранили способность мыслить, несли в себе чистый ужас. Страх, такой острый и дикий, что был подобен живому существу, вторгнувшемуся в их мысли и правившему ими, – словно в сознание каждого всадили сторожевого пса. У некоторых ужас был более умеренным – и эмоции этих заставили Исану содрогнуться от отвращения. В них взрастили худшее, что есть в человеческой природе: жажду насилия, крови и власти, – и разросшиеся сорняки забивали сад их разума. Эти были настоящими чудовищами, цепным ужасом ворда.
И еще тут было…
