Я узнал этих людей. Мне показалось, что я знавал и давным-давно, еще в детстве, когда толклись они в нашем переулке возле самых известных в городе комиссионных магазинов и не джинсы носили, не свитера из тонкой шотландской шерсти, а габардиновые просторные макинтоши и большие нарядные кепки из трофейного пестрого букле. Вот так же крепко взявши бывали они в любое время суток – коньяк и водка продавались тогда в розлив на каждом углу, а рестораны, даже не слишком шикарные, работали всю ночь до утра – и так же не добрели от хмеля, но и не мрачнели, а заводились и заводились, и завод этот требовал разрешения, особого, ухарского, выделяющего их из общей серой человеческой массы, к очередям привыкшей, кошелками и авоськами обремененной, на трамвайных подножках висящей, «козла» забивающей на скверике, исход они обретали в игре. Называлась она «железка». Странная это была игра. Я никогда не понимал ее сути, думаю теперь, что суть а была примитивной до крайности, ни умения не требовалось, ни расчета, чистое везенье решало дело, оттого, наверное, так откровенно, обнаженно и нагло проявлял себя азарт. Кажется, номера на денежных купюрах служили им исходными данными, вот они и доставали их небрежно, не глядя, не из бумажников, а просто из карманов пальто и брюк, сотенные и полусотенные тогдашние бумаги, просторные, радужные, шелестящие, сверяли цифры и, проиграв, отдавали их партнеру, предварительно скомкав пренебрежительно каждую купюру. Выигравший, в свою очередь, сминал ее с еще большим пренебрежением и как нечто вовсе ничтожное опускал ее в карман. На каждую из этих бумаг любая семья в нашем дворе могла существовать целую неделю.
Ни слова не сказал мне ни один из пришельцев, и тем не менее (в их присутствии) я чувствовал себя лично задетым. Почти оплеванным. Конечно, и моя особая чувствительность оказалась тому виною, замечательное умение обидеться до обиды, оскорбиться до оскорбления, рабство это внушали мне не раз умудренные жизнью люди, известный комплекс плебея, пусть так, стесняться его мне уже поздно. Больше всего я боялся, что кто-нибудь из них полезет звонить без очереди. Постоит, постоит так с видом утомленного жизнью гангстера, оценит между прочим физические возможности терпеливо ожидающих – какие уж там возможности, смех один, – и вдруг решительно, с сознанием полного своего права вопрется в будку, оттерев плечом того, чей черед подошел, разве что подбросив ему в качестве спасительного утешения какую-нибудь хамски добродушную шутку. И тут я, удивляясь собственному безрассудству, выволоку его за руку из автомата. И тут он, удивляясь тому же самому, мне врежет. И тут я, с облегчением сознавая, что отступать некуда, врежу ему. И тут они все, радуясь тому, что нашелся сам собою повод разрядить неясную томящую агрессивность, применят на мне все навыки, все приемы, обретенные в различных спортивных секциях и в платных полуподпольных школах, и уж не остановятся до тех пор, пока не отделают меня в лучшем случае до бесчувствия, я эту публику знаю.
На мое счастье, без очереди они не полезли. То есть вроде бы и полезли, однако в тот самый капризный автомат, который только что, безнадежно и стыдливо разводя руками, покинула супружеская чета, так что качать права как будто не было повода. У этих молодцов связь, естественно, тут же послушно наладилась, техника им покорна, как и все остальное в жизни.
