Я тогда впервые в жизни летел на вертолете, и меня трясло слегка от нервного возбуждения, в котором робость перемежалась с детским почти восторгом, с желанием вообразить себя бог знает кем: отпетым, забубенным сольном иностранного легиона. «Дед! Смотри! Ты же ничего такого в жизни не видел, дед!» – настойчиво и почти злобно, что было у него признаком душевного расположении, понукал меня вулканолог Гена и при этом совал мне в руки ломоть нежнейшей, истекающей жиром красной рыбины и откупоренную бутылку пива. Он был прав, такого я и впрямь никогда в жизни не видел. А кто видел? Много ли найдется людей, которые имеют право записать в свой жизненный приход пейзаж вот такой вот необъятной страны, словно не нуждающейся в нас, в наших домах и дорогах, превосходящей любые, и логические и бредовые, представления о величии и размахе, пустынной до жути, до уверенности, будто ты и есть самый первый в мире человек, кому выпало потревожить ее безмолвие своими неуверенными шагами. Впрочем, заносить пейзажи и виды в разряд несомненных жизненных прибылей – это уж чисто мое обыкновение, другого добра как-то не сумел нажить. Но когда прошло первое оцепенение, иное чувство вдруг закралось мне в грудь. Противореча главному впечатлению, оно исподтишка напоминало мне о чем-то, нашептывало, подъелдыкивало до тех пор, пока не стало мне казаться, что я уже бывал здесь однажды. Но когда? Каким образом? В мечтах? В снах, которые невозможно вспомнить наутро, но которые живут в потемках души, проникая в реальные воспоминания, мешаясь с ними, перепутываясь настолько, что одно по прошествии времени делается трудноотличимо от другого? Только приземлившись в долине Мутновской сопки, заросшей высоченной травой и пронзительно лиловыми цветами, я догадался, что вспоминаю о поселке. Вот так! Стоило лететь на край света, ночевать на полу в битком набитом хабаровском аэропорту, словно поле сражения, заваленном там и сям телами разметавшихся во сне людей, замирать от волнения и неожиданного уважения к себе в зыбком дрожащем вертолете для того, чтобы сравнить неспокойную здешнюю землю с окрестностями южного поселка. Но почему бы и нет? Те благодатные окрестности тоже пустынны, несмотря на курортную мельтешню, которая, казалось, в состоянии опошлить все на свете, да вот не их, и те же судороги земных недр, только еще более давние, чем на Камчатке, те же неистовства подспудных стихий запечатлелись и складках гор, в провалах пещер и в россыпи валунов по склонам холмов.
Воротившись из командировки, я тут же отпросился и отпуск и через неделю, в начале сентября, оказался в поселке. Августовская публика, студенты, аспиранты, молодые родители малолетних школьников разъехались, отчего невзрачные здешние улицы утратили в одно утро легкомысленную праздничность, свойственную таким местам, поскучнели и посерели, но зато и посуровели. Потянулась осенняя публика, не такая нарядная и бесцеремонная, а главное, не такая многочисленная, как летом, поиски пристанища не представляли больше трудностей, хозяева домов сами вылавливали подходящих квартирантов из толпы, высаженной проезжим автобусом. Мне тоже не пришлось ждать. Едва я только сошел на местную землю и втянул медленно, с расстановкой местный воздух, единственный, ни с каким другим на свете не сравнимый, потому что перемешалось в нем дыхание и моря, и гор, и степей, как меня ухватил за руку железной хваткой здоровенный мужик с типичной для этих мест внешностью уроженца северных областей, уже как бы ставшего южанином если уж не по темпераменту, то, во всяком случае, по особой вальяжности и по привычке пить водку, будто сухое вино, весь день, с утра до вечера. Он привел меня на Пограничную улицу в свой дом, который, как выяснилось по дороге, отчасти уже перестал быть его домом и сделался предметом конфликта и будущего судебного разбирательства, поскольку как раз в эти дни хозяйственный этот мужчина затеял развод с заразой-женой. Мне был выделен симпатичный, будто бы невсамделишный флигелек, наполовину из кирпича сложенный, а наполовину из стеклянных блоков, наверняка уворованных на строительстве какого-нибудь гигантского санатория; солнечные лучи преломлялись причудливо в плотной стеклянной массе, озаряя комнату радужным спектром, отчего выглядела она необычайно приветливо, будто какая-нибудь заповедная детская. Судя по обстановке, по дивану и большому телевизору, не для постояльцев флигель предназначался, и в том, что был сдан мне, сказывался окончательный семейный раздор и, может быть, даже праведная супружеская месть.
– Телевизор смотри! – с отчаянием щедрости разрешил мне хозяин, почти что наказал. – Понял, обязательно смотри! – И ушел, спросив вполне божеский задаток, с каким-то недоступным мне тайным злорадством, выражаемым даже спиной.
