– Я же не спорю, я согласна, – Джилл кивнула головой. – Бесспорно, когда тромбон в руках у такого виртуоза, как Гленн Миллер, это фантастический инструмент. Он словно оживает, когда Гленн к нему прикасается. Ты бы видела, мама, как у него загорелись глаза, как он был счастлив, когда мы открыли футляр с инструментом. Он даже совершенно забыл о том, что у него еще не зажили руки и ему трудно даже держать ложку, не то что тромбон. Но он держал его, мама, и явно не чувствовал при этом никаких неудобств. Во всяком случае, не подавал нам виду, – уточнила Джилл быстро. – Когда он начал нам играть – это был восторг! – продолжила она тут же. – Даже фрау Кнобель прослезилась. Она сказала, что никогда не слышала такой проникновенной музыки, как «Серенада лунного света». А я подумала, он, конечно, думает в этот момент о своей жене, о своих детях, о своих друзьях в Америке, о том, что все они считают его погибшим и очень грустят о нем. А потом Зилке попросила его показать ей, как надо играть, точнее, напомнить, она ведь когда-то училась вместе с братом, но потом бросила, перешла на фортепьяно. И я тоже решила рискнуть, – Джилл снова рассмеялась. – Это ужас, мама! Мне было очень стыдно! Особенно в присутствии такого виртуоза, как Гленн Миллер! Ты бы слышала, мама, что это такое – моя игра на тромбоне. – Джилл поморщилась. – Фу. Конечно, Гленн объяснял мне, что и как надо делать. Но я такая неумеха, – ее голос прозвучал как-то жалобно, и Маренн не смогла сдержать улыбки. – Представь себе, что сначала я едва вообще не сломала инструмент, так как забыла его заблокировать, и кулиса чуть не отвалилась. Гленн очень разнервничался. Он сказал, что, если кулису повредить, даже самая маленькая вмятина на ней может препятствовать игре – кулиса вообще может перестать двигаться! Я просто обмерла от страха, – призналась она. – Потом там так трудно ставить пальцы. Все надо делать очень четко, не путать. А когда начинаешь играть, надо обхватить губами мундштук и быстро выдыхать воздух. И ни в коем случае не надувать щеки. А у меня именно так все и выходило, – Джилл шмыгнула носом с притворной обидой. – Я думала, щеки у меня лопнут. И я никак не могла заставить их, чтобы они оставались неподвижными. Гленн и Зилке смеялись надо мной. А я и смущалась, конечно, но в то же время это было так забавно! Время пролетело совершенно незаметно, мы много смеялись. Я наслаждалась тем, что могу вдоволь наговориться по-английски, ты же знаешь, я скучаю, если мне долго не представляется случая. А для Зилке – прекрасная практика. В общем, мы договорились, что будем приходить каждый день и брать у Гленна уроки, – сообщила она, понизив голос. – Кажется, мы ему понравились. Он даже расстроился, узнав, что обеденный перерыв закончился, и нам пора возвращаться на службу. Но мы обещали прийти завтра. Если ты, конечно, разрешишь нам, мама, – тут же уточнила она.
– Я еще посмотрю, какие там медицинские показатели после вашего визита, – с шутливой строгостью ответила Маренн. – Не стало ли пациенту хуже. Хотя уверена: все наоборот, – тут же добавила, смягчившись: – Ему необходимы положительные эмоции. Кстати, а Ральф знает, что ты теперь играешь на тромбоне? – поинтересовалась она, останавливая машину перед пропускным пунктом на аллее, ведущей к дому рейхсфюрера. – Будущая жена – тромбонист! Он каждое утро будет просыпаться под эти самые звуки, которые тебя саму так напугали, – пошутила она. – Я точно знаю, что Отто этого бы не выдержал.
– Нет, Ральфу я еще не говорила, – Джилл ответила смущенно. – Но я не думаю, что он будет против…
– Госпожа оберштурмбаннфюрер.
К машине подошел дежурный офицер. Маренн опустила стекло.
– Ваши документы, пожалуйста, – попросил он, отдав честь.
– Вот, прошу, оберштурмфюрер, – Маренн протянула ему два удостоверения, свое и Джилл. – Я – Ким Сэтерлэнд из клиники Шарите. Я еду по приглашению фрау Боден. Со мной – моя дочь, секретарь бригаденфюрера СС Шелленберга.
– Да, я предупрежден. Все в порядке, – офицер вернул ей документы. – Вас ждут. Прямо по аллее, потом поворот направо, – сообщил он.
– Благодарю, оберштурмфюрер, – улыбнулась Маренн. – Я знаю.
– Счастливого пути.
Офицер снова поднял руку в приветствии и отошел от автомобиля. Шлагбаум поднялся. Машина проехала пропускной пункт и поехала по широкой аллее, обсаженной с обеих сторон высокими ветвистыми деревьями.
– Ты знаешь, мама, мне так жалко Гленна, – после некоторого молчания серьезно заметила Джилл. – Мне так хочется дать весточку его родным в Америку. Я представляю, как они переживают. Может быть, еще надеются, а может быть, уже и нет. Ведь наверняка он числится пропавшим без вести. Тела-то его не нашли, значит, в погибшие сразу не зачислят, подождут еще, вдруг объявится. А он – жив. И они ничего об этом не знают. Его жена Хелен наверняка ночами не спит. Он с такой нежностью о ней говорит. О ней и детях…
