– С самого начала, когда за мной приехали люди в такой же форме, как у вас, – она кивнула на мундир Маренн, – и сказали, что их прислал папа, я очень боялась. Они приехали утром, когда мама сразу после завтрака уехала к доктору. Я редко остаюсь одна, и я сразу подумала: значит, они знали, что ее не будет, они следят за нами. Более того, они заявили мне, что я должна поехать с ними, – продолжила Гудрун взволнованно. – Мама запрещает мне куда-либо отлучаться без нее. Да это и трудно сделать. Здесь нет ни метро, ни автобусов, можно только ехать на машине, пешком до ближайшей станции идти очень далеко. Я только хожу гулять вокруг дома. А в остальном, если что-то требуется, мы выезжаем на машине с мамой. А тут – я куда-то должна ехать без нее! Я отказывалась, я хотела позвонить доктору Фрулингу, к которому мама поехала, чтобы он сообщил ей, что происходит. Но они мне не позволили. Вместо этого мне позвонил папа и сказал, что я должна сделать все, что мне говорят эти люди, а именно немедленно собраться и ехать с ними. Он сказал, что хочет, чтобы меня посмотрел его доверенный доктор, и его мнение для него важно. А маме присутствовать там необязательно, и вообще лучше ей ничего не знать. Меня привезут назад – бояться нечего. Я сразу вспомнила о вас, – призналась Гудрун. – И спросила его, тот доктор – это фрау Сэтерлэнд? Он мне ответил очень коротко: «Нет, другой». После этого офицер начал меня торопить. Я кое-как собралась. Они повели меня в машину. Я только успела шепнуть нашей прислуге Гели, чтобы она все-таки позвонила доктору Фрулингу. И она сделала это. Мама, как только узнала, что случилось, немедленно стала добиваться встречи с папой, но он не ответил на ее звонки и не допустил к себе.
– Они привезли тебя в канцелярию к отцу или в какую-то клинику?
Прекрасно зная, что не стоит выдавать, что что-то знаешь наперед, иначе просто спугнешь собеседника, особенно такого впечатлительного, как Гудрун, и ее откровенность кончится, Маренн предоставила девушке все рассказать самой. Она решила ограничиться лишь вспомогательными вопросами и внимательно следила за Джилл, чтобы та не сбивала Гудрун эмоциональными репликами.
– Нет. – Гудрун отрицательно мотнула головой. – Они привезли меня на какую-то квартиру. Я сразу поняла, что там никто не живет. Все было как-то по-казенному в ней, знаете, – она сделала паузу, подбирая слова, – как говорит моя мама, не чувствуется хозяйской руки. И воздух какой-то пустой. Ничем не наполненный, в нем нет ни запахов, ни теплого дыхания. Сразу понятно, что даже кошка там не живет. Так бывает в заброшенных домах, – негромко добавила она. – Так было в старом доме фон Боденов под Мюнхеном, куда меня однажды возила мама, чтобы показать, где она родилась.
– Этот доктор, к которому тебя привезли, уже ждал тебя в квартире? – спросила Маренн.
– Да, он был там, – подтвердила Гудрун. – Высокий такой, представительный. В сером офицерском мундире. Но какой-то холодный, отстраненный. Я даже удивилась, что он доктор. Разве доктор может быть таким равнодушным? Меня это еще больше напугало, – призналась девушка. – Я привыкла к вам, что от вас исходит тепло, жизнь. А он… Он как-то смотрел на меня, как на вещь. И мне очень не понравились его глаза – прозрачные, пустые, как будто там внутри и вовсе ничего нет, пустые глазницы.
– Он о чем-то спрашивал тебя?
– Да, конечно. Он приказал всем военным, которые меня привезли, уйти. Потом спросил, как меня зовут. Я возмутилась. Он носит мундир офицера СС, меня привезли к нему по приказанию рейхсфюрера СС, а он еще спрашивает меня, как моя фамилия. – Она усмехнулась. – Я сказала ему: «Я – Гудрун Гиммлер. Разве вы не знаете?»
– Что он ответил тебе?
– Наверное, это ему не понравилось. Потому что он тут же достал какой-то пузырек, вынул оттуда таблетку и сказал: «Вы должны это выпить, фрейляйн. Вы очень возбуждены. Если вы не успокоитесь, наш разговор не получится». Я наотрез отказалась пить лекарство. Мама предупреждала меня не раз: не бери никаких таблеток в рот без моего ведома. Ты – дочь рейхсфюрера СС, мало ли кто и что замышляет против твоего папы. И вообще ничего не бери от неизвестных людей, ни в коем случае ничем не угощайся. А уж лекарства – упаси Бог! Нет, нет, сказала я, я ничего пить не буду. Я вообще не знаю, кто вы такой. Он сначала уговаривал меня терпеливо, а потом его точно подменили – он, видимо, разозлился сильно. Он как-то странно схватил меня, запихнул эту таблетку в рот и прошипел в ухо, что, мол, я проклятая психичка, кто я такая, чтобы заставлять его прыгать вокруг меня, и вообще у меня оба деда по материнской линии были сумасшедшими, закончили жизнь в сумасшедшем доме и я тоже там закончу. Буду сидеть в палате, обливаясь слюнями и обмазанная собственными фекалиями. Я страшно испугалась, фрау Ким, – призналась Гудрун, и Маренн почувствовала, что рука ее задрожала.
– Успокойся, – проговорила она мягко, гладя девушку по волосам. – Успокойся, это больше не повторится.
