Когда вылезли из подземелья — от компрессора осталась лишь чёрная кучка оплавленного металлолома, наполовину засыпанная землёй. Это Хомякович засыпал: пытался сбить пламя.
— Что произошло? — осведомился Серёгин, разглядывая то, что всего полчаса назад являлось компрессором.
— Сгорел… — вставил Сидоров, а его фонарик до сих пор был включен.
— Сгорел, — повторил Хомякович. — Я закапывал, а он — никак, вот и сгорел…
— У вас есть эксперт-механик? — осведомился у Хомяковича Пётр Иванович, желая выяснить причину возгорания компрессора.
— Нету, — ответил Хомякович. — Позавчера заявление написал и в город уехал.
Пётр Иванович пред сиим препятствием не отступил: он решил позвонить в Донецк, к себе в РОВД, и вызвать в Верхние Лягуши Хлебоедова. А заодно — и показать ему следы шин в подземелье. Ещё Серёгин запретил переносить куда-либо останки компрессора, а велел Сидорову обмотать жёлтым скотчем ближайшие деревья и отгородить от «внешнего мира» тот участок, где они лежали.
Милиционеры из Краснянского РОВД уехали обратно в Красное, а Пётр Иванович решил ещё раз посетить Семиручко. Председатель сельсовета работал до пяти часов вечера, а часы Серёгина показывали только три, вот Серёгин и решил к нему наведаться и расспросить про Зайцева, про Свиреева, который притворялся Шубиным и про тракториста, чья фамилия из уст «свергнутого» следователя прокуратуры звучала, как «Ме-е-е-е!».
В Верхнелягушинском сельсовете, который нёс на себе все признаки готического замка, то бишь, сырость, мрак и холод, путь к Семиручко Серёгину и Сидорову вновь отрезала дородная Клавдия Макаровна. На ней было надето то же самое коричневое платье, и это платье уже громко трещало по швам на объёмистых боках сей готичной дамы.
— Константин Никанорович не принимает! — с механичностью робота заявила она, столкнувшись лицом к лицу с вошедшими в вестибюль милиционерами.
— Что, опять? — с долей иронии поинтересовался Пётр Иванович.
— Приходите в понедельник! — отрезала Клавдия Макаровна и хотела удалиться, однако Серёгин не позволил ей этого сделать.
— Сообщите Константину Никаноровичу, что к нему пришли из милиции, — с несгибаемостью дерева самшита сказал ей Пётр Иванович, и Клавдия Макаровна, не успев раствориться в готическом сумраке, застряла посреди дороги.
— Ну, — подогнал её Серёгин. — Скажите Константину Никаноровичу, что к нему пришли из милиции.
— Ла-ладно, — выдавила Клавдия Макаровна и, потрясая подсвечником, уползла в сумрачный и сырой коридор, едва не вступив в жестяное ведёрко, в которое с потолка капала мутноватая вода.
Семиручко был какой-то взвинченный: он то и дело ерошил руками свои реденькие пегие волосики и постукивал по ободранной столешнице толстой ручкой.
— Я устал, вы понимаете?? — этими словами он запустил в пожаловавших в его «обитель» «пришельцев».
— Понимаем, — согласился Серёгин. — Уже вечер, конец рабочего дня… Все устают, даже милиция. Но нам просто необходимо задать вам несколько вопросов.
— Я ничего не знаю! — заранее отказался Семиручко, закрывшись от «агрессора» Серёгина пухлой коричневой папкой.
— И про Зайцева — тоже не знаете? — не поверил Пётр Иванович, пытаясь заглянуть за пухлую папку и увидеть бегающие глазки Семиручко.
— Зайцев уехал из Лягуш, и я больше ничего о нём не знаю! — пробормотал из-за папки Семиручко и снова постучал по столешнице ручкой.
— И письма он вам не пишет? — задал наводящий вопрос Пётр Иванович.
— Нет! — отрубил Семиручко, не покидая укрытия за папкой.
— Ай-яй-яй-яй-яй! — покачал головой Серёгин и устроился на шатком стуле для посетителей, приготовившись к долгой беседе. Сидоров примостился на другом стуле и тоже приготовился к долгой беседе.
— И Свиреева не знаете? — Серёгин уже привык «раскручивать» молчунов, и поэтому сохранял спокойствие бронтозавра.
А вот, Семиручко, кажется, почувствовал, что подвергается допросу и начал нервничать, ёрзать в своём кресле и потеть. Поминутно он смахивал пот со лба сначала пятернёй, а потом — выпростал из кармана полосатый платок, по размеру своему похожий на простыню и начал вытираться им.
— Свиреев… — пискнул Семиручко, кажется, мучительно соображая, говорить ли ему, что Свиреев — это местный комбайнёр, или — тоже соврать, что и его не знает.
— Знаете человека по фамилии Свиреев? — настаивал Пётр Иванович.
Семиручко, видимо, сообразил, что милиция его обман обязательно раскроет, и решил не врать, чтобы не влипнуть ещё плотнее, чем он уже влип. Константин Никанорович отворил рот, собираясь раскрыть докучливому следователю личность Свиреева, но тут что-то произошло и вместо слов Семиручко издал мычание коровы.
Серёгин застыл от изумления. Сидоров вперил в «озверевшего» председателя сельсовета удивлённый взгляд и переспросил:
— Что-что?
Было видно, что Семиручко силиться что-то сказать человеческим голосом, но кто-то — наверное, местный чёрт — не даёт ему проронить ни слова, а заставляет тянуть «ноту Му».
— Му-у-у-у! — басовито мычал Семиручко, выронив папку, и взгляд его делался всё более животным.
