— Отвянь! — Филлипс повернулся к Эммочке спиной и стал так, что она не могла дотянуться до бумаги — Разъясняю для «особо одарённых». «Дихьтенволькен» по-немецки означает: «Густые облака». Ты понимаешь, что это значит? «ГУСТЫЕ ОБЛАКА»!
— Кажется, вникаю, — пробормотала Эммочка, светя фонариком на Филлипса. — Артерран ещё не нашёл эти бумаги, их нашли мы с тобой! А этот чумик получит пинка…
Эммочка разбирала другие бумаги, что лежали в ящике, разглядывала их в свете фонарика и чертыхалась, потому что ничего не понимала по-немецки. Вокруг её головы кружились «густые облака» пыли, Эммочка чихала, но всё не отрывалась от машинописного непонятного текста, который густо покрывал каждый из обнаруженных ею листов.
— Чёрт! — наконец сказала она, оторвав Филлипса от увлечённого чтения. — Какой только морж выдумал такой язык?! Чёрт!
Эммочка швырнула бумагу в ящик и подняла облако пыли.
— Вот и хорошо, что ты не понимаешь! — оскалился Филлипс. — Кабаны с моржами специально договорились и придумали немецкий язык — чтобы позлить тебя.
— Какой ты, всё-таки, Филлипс… — обиделась Эммочка. — Ты лучше, скажи, что там написано. И — давай согласимся на мир, о’кей?
— Ну, да… — буркнул Филлипс, но потом — передумал и выдавил с огромной неохотой: — Ладно, мир…
— А теперь — читай! — капризно потребовала Эммочка.
— Ну, я сам всего не понимаю, — честно признался Филлипс. — Но это — протоколы секретных исследований нацистов по проекту «Густые облака». Насколько я разобрался, все их эксперименты провалились…
— Каких именно исследований? — напёрла Эммочка. — Ты мне конкретно скажи!
— Они хотели создать какого-то суперсолдата, что ли… — начал Филлипс. — Но все их подопытные — кто не выжил, а кто… Тут написано: «Ферэндерн*», а я не знаю, что это значит…
— Лопух! — фыркнула Эммочка, словно рассерженный ёжик. — Давай, вынесем всё это и увезём ко мне на хату — авось бункер этот найдёт кто?
Следующие десять минут Эммочка с Филлипсом, пыхтя, краснея и истекая потом, вытаскивали тяжеленный железный ящик из подземного бункера по крутой лестнице наружу. А потом ещё — загружали его в багажник «Жигулёнка». Ящик не имел не то, что ручек — на нём не нашлось ни малейшей неровности, за которою можно было бы ухватиться. Поэтому Филлипс и Эммочка роняли его три раза, прежде чем донесли. Наконец-то, ящик был загружен, Эммочка втиснулась за руль «Жигулёнка» и собралась уезжать. Но Филлипс почему-то застрял — стоял в траве и озирался на бункер.
— Слушай, — сказал он. — Кажется, мы с тобой ту бумаженцию, первую, где «Густые облака» написаны, там оставили, на столе.
— Ну, ты и чебуратор, Филлипс! — вскипела Эммочка, стукнув по рулю кулаком. — Иди, теперь, ищи! А хотя, нет! Ты черепаха — ползать будешь десять лет, я состарюсь, пока дождусь тебя! Я лучше, сама, а ты в машине сиди!
— Как скажете, «ваше величество», — не скрывая злобного сарказма, процедил Филлипс и нехотя полез в кабину «Жигулёнка».
Эммочка же подцепила с сиденья фонарик и исчезла во мраке бункера.
Комментарий к Глава 20. Завещание Гопникова.
* (нем.) Изменилось
— Ну, наконец-то выбрались! — Хомякович обрадовался, что выкарабкался из жутковатой холодной пещеры и оказался под добродушным жёлтым солнышком, что согревало озябшую спину и разгоняло чертей.
— А всё-таки, нужно было спуститься ниже и узнать, куда поехал этот вездеход, — досадовал Хлебоедов, счищая с одежды липкую сырую паутину.
— Ты что, Донецк, подбесился? — проворчал Кошко, отбиваясь руками от назойливых мелких мошек, что оставляют после себя красные волдыри. — Да ты знаешь, что это — Чёртов курган? Про него такие байки ходят! Вот, например, одна: в прошлом году сюда один дачник забрался, чтобы спрятаться от дождя и не вылез больше, потому что его чёрт заел. Сечёшь, Донецк?
— Нету чёрта! — возразил Хлебоедов голосом Петра Ивановича. — Вбили вы себе в головы, что тут черти, а тут у вас банда какая-то завелась. Что ж вы за милиция такая? У вас бандюки под носом шастают, а вы и в ус не дуете.
— Эй, Донецк, — отойдя подальше от облака мошек, Кошко почему-то как-то странно огляделся и заглянул за спину Хлебоедова. — А где товарищ сержант?
— Сидоров за мной плёлся, — пробормотал Хомякович. — Разве он не вылез?
— Нету, — помотал головой Кошко и снова отошёл в сторонку, потому что облако мошек плавно переместилось поближе к нему — облюбовали, зверюги, сейчас облепят.
— Куда ж он делся-то? — забеспокоился Хлебоедов и подошёл к тёмному входу в наполненное тайнами подземелье. — Саня! — он крикнул, а некто, призрачный, жуткий, кто живёт там, во мраке, прокричал в ответ леденящим эхом:
— Саня-аня-аня-ня-ня-ня!!!
— Чёрт! — чертыхнулся Хлебоедов. — Потерялся, что ли? Никто не видел, где он застрял?
— Неа, — Хомякович развёл руками, а Кошко пожал плечами.
— Погнали, мужики, надо Серёгину сказать! — решил Хлебоедов и шагнул по направлению к припаркованному в кустиках «Москвичу» Хомяковича.
