– Махинев, – услышала я слова старика, его старческий голос заполнил мои уши, но я не смогла ему ответить. Потом все перемешалось, как будто кто-то неправильно поставил кинопленку, даже голоса слились и наложились друг на друга, и меня вытолкнуло из прошлого. Когда я открыла глаза и подняла голову, чтобы посмотреть на Эфкена, слезы уже высохли, а тело успокоилось.
– Забери меня, – умоляюще прошептала я. – Пожалуйста.
– И еще кое-что, – сказал Мустафа-баба, и мы с Эфкеном встретились взглядами. Сейчас он смотрел только на меня. – Если она захочет вернуться, путь откроется только в том случае, если человек, с которым она связана Непреложной печатью, умрет.
Мое тело задрожало. Я снова прижалась к Эфкену, положив руки на грудь, и со страхом посмотрела ему в глаза. Мне казалось, что я вот-вот расплачусь.
– Иначе врата не раскроются, и она не сможет выбраться.
– Я должна вернуться, – прошептала я, глядя Эфкену в глаза. Сейчас меня совершенно не волновало, что скажет Мустафа-баба. – У меня есть мои братья, мама и папа.
Мои глаза начали наполняться слезами, и я не смогла их остановить. Сердце пронзила обжигающая боль, вызванная вовсе не пламенем огня, а льдом.
– Я должна вернуться, – дрожащим голосом повторила я. Он устремил на меня свои бездонные синие глаза, как будто в них сейчас сосредоточилась вся его душа и разум. – Я должна вернуться домой.
– Не бойся, – сказал Эфкен, и от его рокочущего голоса исходил запах крови, как от древней реликвии. – Я убью его для тебя.
BROKEN IRIS, UNFOLFIND TIME
Я думала о Медузе.
О женщине со змеями вместо волос, женщине, которая превращала в камень любого, кто только посмел взглянуть на нее; женщине, чье сердце от пережитого превратилось в лед…
Об этом чудовище, змее, богине, потерянной женщине, сильной воительнице…
Всем известная история горгоны Медузы повествовала на самом деле о ее превращении из женщины в чудовище, но люди помнили лишь последнюю проклятую ипостась. Но когда-то Медуза была не чудовищем, а одной из дочерей Евы – невинной, как вино из чаши причастия. Однажды Лилит проснулась в глубине ее сердца и напела, что ни одно причиненное ей зло не должно остаться безнаказанным.
И Медуза сделала это. Она сжигала, уничтожала, мстила.
В этой истории нет ни слова о любви, но, когда я думала о Медузе, то невольно представляла, что в ее пугающих глазах цвета яда прячется некий мужчина, что когда-то этот мужчина с нежностью гладил ее змеиные волосы…
Она была просто женщиной, растерзанной на части, и ее сердце, возможно, никогда не билось от любви к мужчине.
Я думала о Медузе. Я мысленно встречалась с ее глазами, и каждый раз она превращала меня в камень, снова, и снова, и снова, пока я не заставила ее посмотреть на свое отражение…
Когда я вспомнила наш последний взгляд, Медуза в моем сознании уже не была чудовищем – она виделась мне маленькой девочкой, из глаз которой текли горькие слезы.
Деревянная дверь со скрипом отворилась, и в дом ворвался свирепый ветер, разметающий повсюду снег. Слезы на моих глазах высохли, но теперь в них горело пламя.
Ветер со снегом ударил мне в лицо, и я пыталась прикрыться от него рукой.
Эфкен стоял позади меня. Он был рядом, когда Мустафа-баба открыл эту болезненную истину.
Мне не хотелось думать, осмысливать, пытаться найти рациональное объяснение. Я просто хотела, чтобы каждый из голосов в моей голове заткнулся, чтобы все мысли исчезли, чтобы разум опустел. Но больше всего на свете я хотела вернуться домой. Даже если для этого кому-то придется распрощаться с жизнью, я должна вернуться. Я не могла спокойно принять это место, произошедшие со мной события, мою судьбу. Это бабушка была во всем виновата. Я была абсолютно уверена в этом, хоть и толком ничего не знала. И все же я думала, что она меня любила.
А как же мой отец? Его странное поведение? Его последний телефонный разговор? Я ни на секунду не могла оторвать взгляд от пустоты. Она уже была внутри меня.
– Пусть отдохнет, – сказал Мустафа-баба, словно я его не слышала. – Дай знать, как будут обстоять дела, Эфкен.
– Обязательно, если мы все не сойдем с ума, – холодно и осторожно ответил Эфкен.
Он по-прежнему держал меня, видимо, опасаясь, что я в любой момент вырвусь из его объятий и попытаюсь сбежать, но внутри меня зияла такая пустота, что если бы он легонько подтолкнул меня, то я бы повалилась на землю.
Эфкен вывел меня на крыльцо. В моих ушах завывал яростный ветер, напоминающий плач и стоны, срывавшиеся с женских губ. Я перевела отсутствующий взгляд на черный джип, практически погребенный под толстым белым слоем – настолько много снега выпало за то время, что мы провели в доме. Мустафа-баба вышел на занесенное крыльцо, но я даже не обернулась, чтобы посмотреть на него. Я еще не оправилась от шока, вызванного открывшейся правдой. В тот момент мне казалось, что я долго не смогу оправиться, а может быть, вообще никогда.
