— Теперь главное — не заблудиться...
Вскоре они остановились у подъезда, вроде и не веря, что путешествие окончилось. Сергей Тимофеевич расплачивался с шофером, выставившим вещи.
— Спасибо тебе, Петро, — говорил он. — Рад знакомству. Будешь в наших краях — заходи: подъезд знаешь, окна нашей хаты — вот они, на втором этаже, указал Сергей Тимофеевич и накинул Петру лишнюю трешку.
— Э, нет, — запротестовал Петро. — Так не пойдет. Забирайте, Сергей Тимофеевич, свои кровные назад, а то я с вами «курить» не буду.
Сергей Тимофеевич смутился. Пряча деньги, оправдывался:
— Хотел, как лучше. От души... на папиросы.
— На папиросы я знаю, где разжиться, — засмеялся Петро. — У спикулей вытряхну с нетрудового дохода...
Проводив Петра, Сергей Тимофеевич невольно подумал о том, как мало и много надо людям, чтобы стать близкими, — созвучие мыслей и тождественность взглядов на жизнь. Всего на два с половиной часа свела их дорога, а расставались так, будто знакомы бог знает сколько.
* * *
Приезд родителей ошеломил Олега. Он растерянно, глуповатой улыбкой встречал их в прихожей.
— Не ждал, сынонька? — охваченная радостным волнением, целуя его, заговорила Анастасия Харлампиевна. — А мы — досрочно. Соскучились. — Отстранилась, рассматривая сына, засокрушалась: Да как же ты исхудал, сынуля! Кости да кожа.
К Олегу подошел Сергей Тимофеевич, похлопал но плечу: Не пропал, козарлюга?.. А то мать все беспокоилась. Ну, молодцом. Выли бы кости — мясо нарастет. Только вот гриву обещал срезать и не срезал. Парню оно ни к чему.
Олег поднял чемодан. Пошли в комнаты. Анастасия Харлампиевна тут же всплеснула руками:
— Ай-яй-яй! Хозяюшка ты моя дорогая, какой же у тебя беспорядок! — Она обошла квартиру, сокрушенно приговаривала: — Посуда грязная, все запылилось, постель не собрана, книги разбросаны...
— В самом деле, — осуждающе сказал Сергей Тимофеевич, — будто так трудно за собой прибрать.
— Отвлекаться не хотелось, — оправдывался Олег. — К вашему приезду намечал генеральную уборку, а вы...
— Ну, ничего, ничего, — уже успокаивалась Анастасия Харлампиевна. — Главное — мальчик занимался. Как, Олежка, успеваешь все повторить?
Зазвонило в прихожей. Олег испугался, вспомнив, что должна прийти Светка. И тут же обрадовался: вовремя приехали родители, не застали их вместе. А мать уже звала его:
— Олежка, Светочка пришла.
Они встревоженно пошептались на лестничной площадке, договорились созвониться, и Светка сразу же ушла.
— Чего это она не захотела войти? — спросила Анастасия Харлампиевна. — Какая-то вроде испуганная.
— Чокнутая, — сказал Олег. — В мединститут готовится и дрожит. За конспектом прибегала, а мне самому нужен.
Сергей Тимофеевич вышел на балкон. Покурил. Посмотрел на завод, понаблюдал, как тушильные башни выстреливали в небо белыми облаками. Возвратился к телефону и позвонил в цех. Не дозвонившись, заглянул к сыну. Увидел его за книгой и не стал мешать. На кухне Анастасия Харлампиевна затеяла мыть посуду. Он спросил:
— А мне что делать, Настенька?
Анастасия Харлампиевна, улыбаясь, посмотрела на него:
— Я же тебя насквозь вижу, горе ты мое луковое. Мчался сломя голову вот откуда! Как же усидеть-то. Иди.
— Не обидишься, Настенька? — Сергей Тимофеевич заторопился: — Только погляжу, как там... А тогда уже помогу. Тогда — в твоем полном распоряжении.
И он, довольный, подался на завод, с благодарностью думая о жене, так легко согласившейся в первый же день отпустить его, когда дома столько работы.
А Анастасия Харлампиевна, хотя сама предложила ему смотаться в цех к товарищам, с грустью подумала о том, что иначе и не могла поступить, что к старости ее Сережка становится еще упрямей. Она просто знала: если уж увлекся какой-то мыслью, нельзя его удерживать, занудится, станет раздражительным, даже злым.
Начиная думать об этом, Анастасия Харлампиевна словно на кукан нанизывала случаи, когда муж был к ней несправедлив или невнимателен. Тогда прожитые с ним годы представлялись сплошным ненастьем. И ей до слез становилось жаль себя, свою загубленную жизнь.
В таком состоянии женщины руководствуются лишь одной, глубоко живущей в них уверенностью в том, что они созданы для лучшего. Какое оно, это лучшее, в своем конкретном выражении, они, конечно же, не представляют. Для них важно то, что это лучшее где-то их ожидало, но они пожертвовали своим счастьем ради неблагодарного, поверив в его любовь. Естественно, они вовсе отбрасывают мысль, что вот то, химерное, представляющееся им прекрасным, свершившись в их жизни, могло обернуться вполне реальным пропойцей, бабником, злодеем... Такой вероятности они никогда, ни за что не поверили бы и не поверят — настолько сильна в них мечта о где-то существующей идеальной любви.
