Потом это проходит. Не только потому, что было вызвано вспышкой неудовлетворенности, какой-то бытовой неурядицей, раздражением, мелочной обидой, но и по причине иллюзорности пот того манящего за собой журавля в небе. Успокоившись, они начинают понимать это, замечать, что не так уж и обделила их судьба счастьем, что есть любящий муж, дети, работа, достаток, душевная теплота и близость, общие интересы... И снова в их сердца вселяется мир и покой, снова они всем довольны, снова щедры в любви к своему избраннику... Так будет продолжаться до тех пор, пока какая-нибудь безделица, из-за которых чаще всего и происходят семейные драмы, вдруг возмутит их души, и тогда воскреснут печальные мысли о неудавшейся жизни, опять замаячит придуманный ими мираж...
Такой была и Анастасия Харлампиевна, чья жизнь тоже представляла собой чередование приливов и отливов, ясных и хмурых дней. Она вздохнула, все же признаваясь себе, что светлого было гораздо больше. А сколько радости, сколько обоюдного волнения приносили им появляющиеся дети! И сейчас у них все хорошо. Вот только был бы Сережа немножко повнимательнее и ласковей. А еще лучше таким, как в первые годы их совместной жизни.
Она вытерла посуду, сложила ее в кухонный шкаф, принялась убирать в комнатах, стараясь не шуметь, чтобы не мешать Олежке, и продолжала думать об умчавшемся на завод муже. Теперь она могла более спокойно рассудить и оправдать его чрезмерное, как она считала, увлечение работой, общественными делами. Ведь в конечном счете все это для нее, для семьи. Вот то несчастье, когда мужья пьют, таскаются... А ее во всем замужестве не коснулась эта беда.
Анастасия Харлампиевна перешла в комнату Олега, а его выставила на балкон, где тоже можно было учить. Она привела в порядок стол, развесила одежду, начала складывать постель. Подняв подушку, увидела дамскую заколку-невидимку. Машинально взяла ее и только тогда растерянно посмотрела на постель, на расположившегося в шезлонге с книгой в руках сына. Потом почувствовала, как слабеют ноги, и опустилась рядом на стул. Нет, она и в мыслях не могла допустить, чтобы Слежка... По эта заколка... И почему в его постели?..
Анастасия Харлампиевна растерялась, не зная, что и подумать, что предпринять. Потом укорила себя, ведь это, конечно же, какая-то случайность, а она так разволновалась, бог знает какую напраслину мысленно возвела на мальчика.
— Олег! позвала сына. Подойди ко мне. — И когда он вошел в комнату, спросила: К тебе кто-нибудь приходил?
— Никого не было... Пег, Иван заходил. А что?
— Девочек у тебя не было? — осторожно продолжала Анастасия Харлампиевна.
— Что им тут делать? — почуяв неладное, насторожился Олег.
— Мало ли по какой нужде? Хотя бы за книгой или конспектом, как вот сейчас прибегала Светочка? Анастасии Харлампиевне очень хотелось, чтобы так оно и было. Может быть, магнитофон слушать? подсказывала она.
Олег покраснел, но справился с собой, проворчал:
— Этого еще не хватало... — И, очевидно, сообразив, что не так себя ведет, насмешливо проронил: — Что это ты, будто инспектор Мегрэ.
— Олег, а это что? — Показала заколку. — Как она оказалась... у нас в доме?
Заколка не произвела на Олега никакого впечатления. Он ведь не знал, где ее нашла мать. И он сказал:
— Ты, мам, спроси что-нибудь полегче. Откуда же мне знать? Наверное, Алькина.
— У нас с Аленой нет таких заколок, — возразила Анастасия Харлампиевна, — Алена, когда делает коронку, пользуется шпильками.
Олег вдруг вспомнил, у кого видел такие заколки. Их блестящих, с отштампованными бугорочками по верхней, более широкой части — было полным полно в Светкиных кудряшках. И выпасть одна из них могла скорее всего, когда... Не случайно мать так сдержанно-холодна и так настойчива, так пытливо заглядывает в глаза. Олег почувствовал подступающий к сердцу холодок, закричал:
— Что ты пристала со своими" шпильками, или, как там их?! Делать мне больше нечего! — Он и прежде мог позволять себе подобное обращение с матерью, а теперь и вовсе был полон возмущения: — Есть время у меня, да?! — Резко повернулся, пошел к балкону, бросив на ходу: — Приехала уже нервы портить.
Он просто сбежал от тревожно-настороженного взгляда матери, от необходимости отвечать на ее вопросы. И ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями, найти объяснения, которые смогли бы усыпить материны подозрения. А Анастасия Харлампиевна расценила вспышку сына, как проявление оскорбленной добродетели. Во всяком случае, ей очень хотелось именно так толковать причину его грубой выходки. Даже пожалеть напрасно обиженного. И осудить себя: какая же это мать, если готова возвести такое на своего ребенка!
Нет, она не могла согласиться с тем, что ее Олежка, ее мальчик... Но педагог, не единожды видевший виноватые ребячьи лица, обнаружил то, чего не хотела замечать мать: сын обманывал ее... И сердце заныло, заныло...
* * *
