— А то еще на кладбище забирались. Хорошее кладбище было — в зелени утопало. Сколько птиц! Мухоловки, щеглы, чижи, сорокопуды... То мы, малое хулиганье, уже с рогатками туда — на охоту. Да курить учились, сворачивая цигарки из сухих листьев.
— Ай да Пыжов! — воскликнула Анастасия Харлампиевна. — Кто бы мог подумать! Вот не знала..
— И правильно, засмеялся Сергей Тимофеевич. Охмурил, а теперь можно в грехах признаваться.
— Каким ты был — таким остался, — с/наигранным осуждением ответила Анастасия Харлампиевна словами известной песни.
Им обоим эта шутливая перепалка доставляла удовольствие, а Сергея Тимофеевича еще и отвлекала от тревожных мыслей о том, как они встретятся с Герасимом после вот той размолвки.
— Между прочим, — заговорил он, — на этом кладбище окончательно угробил себя Фрол Одинцов. Пантелей как-то рассказывал. Уже после войны, подменяя Громова, откомандированного на Западную Украину, затеял он строить новое здание райкома, поскольку средства отпустили. Выбрал местечко на заброшенном кладбище — хоронить там перестали еще в начале тридцатых годов. Пригнали технику. Экскаватор котлован под фундамент роет, самосвалы грунт вывозят — решили этой землей засыпать яр за поселком, спрямить дорогу. Люди — к секретарю: как же, мол, так? Оно ведь и с этической стороны не очень красиво, и в санитарном отношении. А он, знай, свое продолжает. Начали писать в обком, в Верховный Совет республики, в Москву... Сняли Одинцова. А здание-таки достроили.
Они как раз проходили мимо. Теперь здесь размещалась поликлиника. Рядом поднялась многоэтажная больница, другие строения... И уже не писали люди об этом строительстве, не жаловались, не возмущались тем, что потревожен вечный покой мертвецов. Что ж, Сергей Тимофеевич на собственном жизненном опыте, вобравшем в себя и войну, знает: только первое впечатление бывает сильным, потрясающим, а потом такие же самые действия или явления не вызывают прежних бурных эмоций... Так и исчезло старое кладбище, некогда размещавшееся на краю поселка, за которым сразу же начиналась степь. Со временем оно оказалось в центре Алеевки, и поселок его поглотил. Теперь уже ничего не говорило о том, что когда-то здесь находили упокоение усопшие, что к ним приходили родичи — оплакивать и поминать, что среди могил и крестов шастала поселковая ребятня, затевая спои шумные игры... Об этом помнят лишь старожилы. А когда они умрут, с ними умрет их память, и тогда это будет просто земля, на которой живут люди...
Они подошли к усадьбе Герасима. Увидев их со двора, навстречу поспешила Рая — обрадовалась, повела к дому.
— А он все время гулял, — говорила на ходу. — Только что пошел прилечь.
— Так мы не будем беспокоить, — в нерешительности остановилась Анастасия Харлампиевна. — Пусть отдыхает, да, Сережа?
— Какие могут быть возражения, — отозвался Сергей Тимофеевич. — Пусть спит, а мы посидим на моей любимой скамеечке под вишней. Рая нам все, как есть, расскажет.
— Прибыл уже командир, — появляясь на пороге проговорил Герасим Кондратьевич. — Ишь, распоряжается!.. А тут еще есть хозяин, еще не отнесли в карьер копытами вперед.
— Такого казака?! — Сергей.Тимофеевич не очень естественно передал возмущение: его поразил и обеспокоил Гераськин вид — землистая бледность, ввалившиеся глаза... И все же продолжал бодренько — То, Герасим, пусть наших врагов носят ногами вперед, а мы с тобой еще своими потопаем.
Рая украдкой вытерла набежавшие слезы. Герасим окинул гостей оценивающим взглядом, проговорил:
— А вы, эт самое, как огурчики малосольные, налитые. Море, оно, дает себя знать,
— Терпимо, — ответил Сергей Тимофеевич. Он чувствовал себя чуть ли не виноватым в том, что здоров, полон сил. Язык не поворачивался хвалиться перед тяжелобольным другом. — Терпимо, — повторил он, — только разговор вовсе не о нас. Это мы пришли тебя спросить: чего ради вздумал дурака валять?
Рая проводила их к садовой скамейке, хотела возвратиться в дом, чтобы приготовить закусить, но Пыжовы в один голос запротестовали. Удерживая Раю, Анастасия Харлампиевна сказала:
— Вот уж эта наша манера: только гость на порог — сразу его за стол. Не хотим мы, Раечка, не голодны. Можно ведь и так посидеть.
— Ты не слушай их, не слушай, — наказал жене Герасим Кондратьевич. — Там и бутылка есть. Как же, пусть Серега выпьет — ему оно только на пользу.
— Сам знаю, что мне на пользу, а что во вред, — возразил Сергей Тимофеевич. — Не затевай, Рая, ничего.
Анастасия Харлампиевна отвела Раю в сторонку. Они остановились возле летней кухни, потом вошли в нее. Проводив их взглядом, Герасим Кондратьевич удрученно заговорил:
— Плохо, Сергей. Так плохо — дальше уж некуда...
— Ну, а что все-таки признали?
— Гипертония, будь она неладная. Болезнь века.
