Сергей Тимофеевич не стал говорить, что уж в данном случае век ни при чем, что Герасим подорвал свое здоровье водкой. Он глубоко убежден: трудовые перегрузки не страшны, если этот труд приносит радость, если, выполняя свое дело, человек чувствует глубокое удовлетворение, если при ЭТОМ поет его душа. Ну, а после хмельных перегрузок чего уж ждать хорошего! Разбитое тело, подавленная психика, гнетущее состояние...
— Я так и подумал, когда ты на голову стал жаловаться, — после недолгого молчания сказал он. — Но ты крепись, старина. Повышенное давление научились сбивать.
— Как потемнело в глазах да кинуло с ног, успел еще подумать: «Конец тебе пришел, Герасим...» А оно, видать, еще не время. Отходили.
— О каком времени торочишь? Каких-то пятьдесят лет... Еще жить да жить.
— Какая жизнь?.. Инвалидность дали.
— Так это временно — пока окрепнешь. Главное — поднялся. Теперь на поправку пойдет, если лечиться будешь по-настоящему.
— Лекарств надавали... А мне, Серега, сейчас бы за правое крыло паровоза, вырваться на степной простор да открыть большой клапан, прогромыхать первой весенней грозой... — И сник. — Плохо, Серега. Слабость одолевает. Ты уж извини — пойду прилягу.
Сергей Тимофеевич проводил его до крыльца.
— Выздоравливай, — сказал. — Мы еще как-то выберемся проведать.
— Все же, Серега, ты меня обидел чарку не выпил.
— Вот тогда, как придем в другой раз — обнадежил Сергей Тимофеевич.
В ответ Герасим Кондратьевич только махнул рукой, вошел в дом.
Сергей Тимофеевич заглянул к женщинам, намереваясь забрать жену и распрощаться с Раей. Но та плакала, а Анастасия Харлампиевна ее утешала. И он тоже присел на свободный стул.
— Причаровала его Людка, — причаровала, подлая, — говорила Раиса. — И все новую порчу напускает.
— Полно тебе, Раечка, возразила Анастасия Харлампиевна. — Ну кто в наше время серьезно относится к этому? Просто болен Геся. Серьезно заболел. Надо лечиться.
— Порча, стояла на своем Раиса. — Ведь совсем уже хорошо было. А перед тем, как этому случиться — какую-то женщину застукала у калитки. Издали смотрю, размахивает руками. будто с кем-то разговаривает. Подхожу ближе — никого во дворе нет, а она увидела меня, черным платком прикрыла лицо и мимо прошмыгнула...
Как все бабы, Анастасия Харлампиевна участливо слушала, кивала, хотя и понимала, что все это — плод больного воображения.
— На другой день, — продолжала Раиса, — Геся так напился, что еле до порога добрался. Тут уже я его в дом втаскивала... И в пьяном сне все с ней разговаривал, Людочкой называл. — Голос ее дрожал и от женской обиды, и от жалости к своему непутевому Гераське. Она то и дело вытирала глаза. — Утром на смену пошел, а в два часа это с ним и приключилось... Как же, Настенька, не порча? Последнее время в рот не брал спиртного и вдруг мертвецки набрался... Не иначе как порча!
Пыжовы понимали: переубеждать ее — бесполезно. Рая и сама по себе была не очень образованной — трудилась разнорабочей на заводе, а тут еще такое горе — во что угодно поверишь. Да еще нашептывание старушек-соседок, по-своему толкующих все загадочное и таинственное.
— Ничего, Рая, — подбодрил ее Сергей Тимофеевич. — Теперь-то за Герасима взялись врачи.
— Врачи врачами — пусть лечат тело, — сказала Раиса, — а я думаю еще бабку позвать. Есть у нас тут на поселке — испуг снимает, младенческие, разные порчи. Пусть и Герасиму пошепчет. Может, освободит его от чар, душу очистит. В душе у него недуг гнездится...
Домой Пыжовы возвращались расстроенными. Уж очень печальным было то, что они увидели.
— Жаль Герасима, — проговорил Сергей Тимофеевич. — По всему видно, не выкарабкаться ему, не подняться. Такой души человек, а счастье обошло.
— Жаль, — как-то уж очень резко отозвалась Анастасия Харлампиевна. — Только не надо о душе. Не было ее у него и нет.
— Что ты, Настенька? — удивился Сергей Тимофеевич.
— Эгоист твой Герасим, — непримиримо продолжала Анастасия Харлампиевна. — Злой эгоист. Послушал бы, что Рая рассказывала! Ни внимания, ни ласки, ни любви... Только и того, что сына родила. Сама удивляется, как это случилось. И так — все замужество. Пьянство и мечтания о той, первой любви. Да на мой характер, и дня с таким не жила бы. Это Рая — святая: всю жизнь так переколотиться, перемучиться!.. Еще и жалеет, ухаживает за ним, беспокоится, переживает, плачет...
— Ты очень строга к нему, — заметил Сергей Тимофеевич.
— Это не я строга, а ты больно мягок, — уже спокойнее уточнила Анастасия Харлампиевна. — Герасим не прав. Он очень виноват перед Раей. Согласись, Сережа, нехорошо он с ней обошелся, жестоко... Ну и оставайся верен своей первой любви, не обзаводись семьей, страдай, если иначе не представляешь свою жизнь. Тогда действительно можно говорить о каких-то возвышенных душевных качествах. Но если, страдая, приносишь страдания ни в чем не повинному человеку, жене, матери своего ребенка!.. Как хочешь, Сережа, ничего возвышенного в этом нет.
