Чугурин слушал Сергея Тимофеевича и вспоминал, как оно было. Едва не вышла из строя вторая батарея. Несколько суток, не отлучаясь с завода, боролся оперативный отряд с последствиями безответственности и халатности. Прочищали арматуру, а она снова забивалась. Спали, чередуясь, тут же в цеховой конторке и заводоуправлении на раскладушках. И только он, директор, все то время не сомкнул глаз... Да, да, именно с тех пор забарахлил его «мотор». Как же он забыл? Собирая анамнез, доктор спросил, когда почувствовал, что у него есть сердце, когда впервые дало о себе знать, а он не мог ответить. Теперь вспомнил. Это случилось как раз в те дни. Вернее, на исходе тех сумасшедших дней и ночей. Люди уже выбились из сил, ничего не достигнув, и он принял решение промыть трубы. Оперативка была шумная, искали выход из создавшегося катастрофического положения, но после его слов вдруг все умолкли и смотрели на него, как на самоубийцу, понимая, какую страшную ответственность взваливает он на свои плечи... Стояла лютая бесснежная зима. Трескалась обнаженная, скованная морозом земля Неделю не утихал шквальный ветер — гудел, завывал, высвистывал в переплетениях металлоконструкций. Над заводом, над безжизненными окрестными полями, над всей сумеречной донецкой степью бушевала черная буря. Ртуть в термометре, укрепленном возле проходной, опускалась почти к тридцатиградусной отметке... Существовала реальная угроза большой, непоправимой беды: вода, остановившись где-то в металлическом лабиринте оросительной системы, в любое мгновение могла наглухо закупорить магистраль ледовой пробкой и этого достаточно, чтобы мороз довершил оледенение всей магистрали. Он все же отважился промывать. Мозг справился с перегрузкой, сознание смирилось даже с возможной неудачей и всеми вытекающими из этого для него, директора, последствиями, а сердце, схваченное нервным ознобом, сдало. Не выдержало уже потом, на резком перепаде чувств, когда пущенная под давлением горячая струя прочистила трубы, унесла с собой остатки смолы. В тот миг оно впервые забилось в аритмии.
— Тогда тоже кое-кто сомневался в успехе, предрекал полный провал, — между тем продолжал Сергей Тимофеевич, — Тоже змеился щепоток: «технический авантюризм», «безрассудство»...
— Да, хорошо, что все обошлось благополучно, — раздумчиво заговорил Травкин, — Но могло обернуться бедой.
— Вполне, — решительно поддержал главного технолога Шумков. — Кто скажет, где кончается инженерная смелость и начинается элементарное «авось»? Все дело в том, что определить это невозможно.
— Не-ет, не в этом суть, — возразил Сергей Тимофеевич. — На отдыхе мне посчастливилось встречаться с Юлием Акимовичем... — он назвал фамилию известного писателя, чем вызвал живейший интерес у собравшихся. — Так вот, он как-то рассказал мне очень поучительную историю. Когда возводили Челябинский станкостроительный завод, главный инженер предложил применить сборные конструкции при сооружении одного из цехов. Сейчас сборный железобетон — основной строительный материал. А тогда такая мысль появились впервые. Многие специалисты воспротивились, опасаясь провала. Кто, вы думаете, поддержал экспериментатора?.. Серго Орджоникидзе! Он разрешил главному инженеру в порядке производственного риска — для опыта — строить цех из сборных конструкций. И ответственность брал на себя.
— Интересный факт, — проговорил Чугурин. — Не правда ли, товарищи? Как умел человек смотреть вперед! Как смело давал дорогу новому!
— Для того времени такие решения были в порядке вещей, — сказал Шумков, — Но Стоит ли возрождать отживший стиль? Ныне производственные процессы основываются на научной организации труда. Не риск, не штурмовщина, не интуиция определяют главное в современном управлении производством, а трезвый инженерный расчет, новейшие достижения в науке и технике. На сей счет имеются прямые партийные указания. Тут и мудрить нечего.
У младшего Пыжова, напряженно следившего за разгоревшимся спором, перехватило дыхание. Уж очень веские аргументы выдвинул Шумков. Действительно такой курс взяла партия, осуществляя реформу в промышленности. Вот отец и запнулся — возразить нечем.
Едва Ростислав так подумал, его батя заговорил снова. Но уже откровенно насмешливо и резко.
— Вот, вот... Оно и видно: те, кто прежде от живого дела отгораживались параграфами инструкций, теперь и к новым условиям пытаются приспособиться, чтобы не мудрить, не волноваться, не гореть... Между тем партийные указания, Ипполит Федорович, не исключают, а, наоборот, предполагают помимо вами сказанного — кровную заинтересованность каждого в осуществлении намеченных планов, личное мужество, готовность ради высокой цели вызвать огонь на себя.
— Тем более это касается коммунистов, — подхватил Гольцев, когда Сергей Тимофеевич сел. — Так что поправка к вашему, Ипполит Федорович, пониманию насущных задач — весьма существенная.
