– Да… Когда под Борисовом стояли, даже сало иногда в пайках было, консервы, – на этот раз поддержал его Николай. – А теперь картошкой одной кормят.
«Так Оксане картошку и не вырыли, – вспомнил вдруг о невыполненном обещании Аркадий. – Кто бы мог подумать, что мы Приямино так быстро оставим. А ведь оставили… Да что там Приямино – до Крупков поляки дошли! И Лепель у них, и Полоцк. А мы все отступаем и отступаем…»
С промокшего куска брезента ему за шиворот стекло несколько капель холодной дождевой воды. Аркадию почему-то показалось, что не тоненькая струйка прокатилась по шее, а ледяной душ обрушился на него, заставив быстро собраться и отбросить упаднические мысли. В конце концов, он ведь не Сомов.
– А ну прекратить разговоры! – негромко, но строго приказал он красноармейцам. – Знаете ведь, какая сейчас обстановка в республике. Другим еще хуже.
– Да куда уж хуже, – буркнул себе под нос Филька, но больше не проронил ни слова.
Взводного, хоть и был тот моложе их всех, красноармейцы побаивались – больно уж строгим оказался.
С пронзительным свистом над воронкой пронесся снаряд, за ним второй, третий…
– Началось! – сказал Филька и грязно выругался.
Сердце Аркадия бешено заколотилось. И все же, невольно втягивая голову в плечи при каждом таком свисте и раздававшемся вслед за ним грохоте рвущегося за рощей снаряда, он трезво оценивал ситуацию: «Точно по нашим бывшим позициям лупят! Ну-ну… Давайте, сволочи, расстреливайте свои припасы! Мы подождем. А там посмотрим…»
Артобстрел длился недолго – поляки, видно, считая, что силы красных на этом участке фронта на исходе, решили много снарядов не тратить. Через несколько минут свист над головами красноармейцев и взрывы за рощей прекратились. Над полем установилась мертвая тишина.
В воронках тоже было тихо. Если поляки и рассматривали в бинокли старые, с обвалившимися краями ямы, то никакого движения над ними и возле них не замечали, а то, что происходило внутри этих ям, разглядеть было невозможно. Укрывшись кусками брезента, красноармейцы сидели тихо, не двигаясь.
– Если тебе опять приспичит, ссы в портки, – предупредил Семеныча Филька. – А то я тебе сам…
Конец фразы утонул в грохоте разорвавшегося – теперь уже совсем близко от них – снаряда. По брезенту застучали комья долетевшей до укрытия земли.
«Раскусили нас, что ли, гады?» – подумал Аркадий.
Однако, пальнув несколько раз – так, на всякий случай – по прилегающему к роще краю поля, где воронок было больше всего, поляки прекратили обстрел.
Аркадий, пригнувшись, добрался до того места в яме, куда перед этим ходил Семеныч и откуда хорошо просматривалось укрытие Кирилла Лагоды. Встав на большую кочку, выпирающую из скопившейся на дне жижи, и плотно прижавшись к поросшему травой краю воронки, он медленно высунул голову наружу.
Со стороны противника Аркадия прикрывал какой-то торчащий из земли низенький кустик, покрытый мелкими пожухлыми листочками. Кустик этот он приглядел еще до начала обстрела. Поле – насколько хватало глаз – казалось пустым и безмолвным. Ни людей, ни зверей, ни птиц на нем не было видно. Галки, которые на рассвете копошились в пропитанной дождем почве, отыскивая мелкую живность, испуганные грохотом снарядов улетели подальше от этого места.
Аркадий то устремлял взгляд туда, где была воронка Лагоды, то всматривался в противоположную, дальнюю часть поля, за которым находились позиции противника. Стоять на скользкой, неровной кочке было неудобно – ноги постоянно приходилось держать в напряжении, отчего они немели. Но еще хуже – противнее – было чувствовать, как сквозь шинель пробирается к телу отвратительная, холодная, как лягушка, пропитавшая траву и землю влага.
«Ничего, ничего… Надо терпеть, – приказал себе Аркадий. – Ты ведь не барышня кисейная, а красный командир. На тебя подчиненные смотрят…»
Он повернул голову к укрытию Лагоды и вдруг увидел, что торчащая из воронки ветка начала медленно раскачиваться из стороны в сторону. Это был знак. Аркадий перевел взгляд на другую сторону поля и, прищурившись, вглядывался вдаль. Сигнал, поданный Кириллом, который вел наблюдение за местностью в бинокль, означал, что комвзвода заметил противника.
Вскоре – уже без всякого бинокля – и Аркадий увидел, как вдалеке, на охристо-коричневом поле появились черные, крошечные, словно игрушечные оловянные солдатики, фигурки. Это были поляки.
– Идут! – повернувшись, крикнул он красноармейцам и посмотрел на Ухина.
Тот, не дожидаясь приказа, сделал знак рукой, означающий, что он понял своего командира, стащил со стоявшего на ящике пулемета кусок накрывавшего оружие брезента и выжидающе посмотрел на взводного.
Польская пехота шла, рассыпавшись по всей ширине огромного поля. Аркадий не отрывал глаз от надвигавшегося противника, наблюдая за тем, как фигурки «солдатиков» растут прямо на глазах. Ему казалось, что он уже видит ненавистные лица врагов, а Лагода все никак не подавал сигнала, которого ждали красноармейцы. Напряжение росло с каждой секундой. Аркадий боялся, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
