Чуть дальше, метрах в семи от воронки, распластался молодой красноармеец в пробитой осколками шинели. Он лежал на спине не двигаясь, раскинув в стороны руки. Аркадий сперва посчитал парня погибшим, но потом вдруг заметил, что пальцы его потихоньку подрагивают, будто легонько касаются клавиш рояля. Наверное, таким образом парнишка пытался привлечь к себе внимание, но «музыки» его никто не слышал.
Вдруг до слуха Аркадия донесся какой-то монотонный гул – похожий на гудок паровоза, только слишком ровный, однообразный, непрерывный. Так как железной дороги поблизости не было, он понял, что «гудок» этот раздается у него в голове, и никто, кроме него самого, слышать его не может. Через некоторое время на фоне этого странного гула Аркадий различил еще какие-то звуки. Он понял, что слышит человеческий голос.
– …Ну, вот, – продолжал свой монолог Семеныч, – мы-то пониже оказались, да и были с другого краю, поэтому нас и не задело. А ты как раз выпрыгивать собирался, вот тебя взрывной волной и шандарахнуло.
Аркадий почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота, гул в голове усиливается, а земля уходит у него из-под ног. Еще мгновение – и он потеряет сознание. Чтобы не упасть на дно ямы, он всем телом навалился на край воронки и, наклонив голову, уткнулся лицом прямо в прелую, мокрую траву.
– Эх, сынок, – сказал Семеныч, – сильно, видать, тебя шибануло.
Но Аркадий этих слов уже не услышал.
Вечером хоронили убитых товарищей. Среди них был и белорусский коммунист Кирилл Лагода. Взвод Аркадия не досчитался семерых красноармейцев, раненых было еще больше. Сам он едва держался на ногах.
– Погибшие в жестоком бою товарищи отдали свои жизни за наше социалистическое государство, не дрогнув перед посягнувшими на него интервентами, – сказал, стоя на краю братской могилы, командир полка. – Сегодня мы доказали врагу, что, как бы силен он ни был, нет на Земле такой силы, которая смогла бы одолеть нашу непобедимую, поистине народную Красную армию…
5.
Ночью заметно подморозило, а утром пошел снег. Легкие, пушистые снежинки плавно опускались на опустевшие поля, черные, корявые ветки деревьев, искореженные колдобинами дороги, обветшалые крыши хат. За какой-то час все вокруг преобразилось.
Аркадий закрыл за собой низенькую деревянную дверцу, плотно прижав ее к косяку, чтобы тепло не уходило, и, оказавшись на приземистом крылечке, застыл от удивления: унылая, неприглядная местность покрылась мягким пышным покрывалом и выглядела сказочно красивой. Неказистые хатки, скукожившиеся под почерневшей от времени соломой, накинув ослепительно-белые платочки, вдруг посвежели и повеселели. Яблони в садах, накрывшись легкой, сотканной из снежных хлопьев накидкой, стали похожими на загадочных принцесс.
Когда он шел в хату, где располагался штаб, ничего такого не было. Чувствовалось только, что скованная морозом земля не хлюпает под ногами, как еще вчера вечером, а образовавшийся на лужах лед трещит и рассыпается на множество крошечных сверкающих льдинок.
Вдыхая полной грудью свежий, морозный воздух, Аркадий стоял на крыльце и раздумывал, что ему делать дальше: отправиться в свою хату и плюхнуться на набитый старой соломой матрац, как посоветовал ему лекарь, или, постояв тут еще немного, вернуться обратно в штаб. Что и говорить – еще пять минут назад, находясь в горнице, где было тесно, накурено, шумно, он бы точно грохнулся в обморок. Виски у него давило, голова кружилась и раскалывалась от боли, перед глазами мелькали то ли какие-то искры, то ли мушки. Полученная больше месяца назад контузия порой все еще давала о себе знать.
Доктор, заглянувший в штаб по каким-то своим делам, увидев Аркадия, заметил, что тот находится не в лучшем состоянии, и велел ему немедленно идти домой и улечься в постель, пообещав через часик-другой проведать больного. Сначала именно так Аркадий и собирался поступить, но, выйдя на улицу и надышавшись чистым воздухом, как-то сразу взбодрился, почувствовал прилив сил и решил, что, пожалуй, сможет возвратиться в штаб, чтобы послушать, о чем говорят старшие краскомы.
Это, конечно, в первую очередь касалось положения на Западном фронте. В Микашевичах, южнее Минска, между Пилсудским и представителями советской республики начались переговоры, во время которых обе стороны почти прекратили военные действия. Эту информацию сегодня больше всего и обсуждали.
Многие полагали, что полякам верить нельзя: паны хитрят, согласившись на эти переговоры. Скорее всего, узнав, что белые взяли Курск и Орел, они испугались – а вдруг Деникин дойдет до Москвы, свергнет Советы и установит свою власть? Тогда он точно захочет вернуть польские земли – как было при царе – в состав России, а это интересам Пилсудского никак не отвечало.
