Раньше он существовал со своими замыслами и рукописями вроде как сам по себе. Если заканчивал работу - приносил. Не заканчивал - продолжал писать, получая напоминание о сроках. И вдруг…
Редактор "Пионера"
И вдруг в его жизни появился человек, всерьез озабоченный тем, чтобы о н писал. Человек, который просил, заказывал, ждал, напоминал, настаивал, предлагая вперед в случае нужды деньги; человек, которому он мог отослать рукопись, уже не заботясь о дальнейшей ее судьбе. Этим человеком был редактор «Пионера» Вениамин Иван-тер, Боб, как звали его друзья.
Всегда улыбающийся, немного полный, какими бывают единственные сыновья не в меру заботливых родителей, с густыми, вьющимися, рано поседевшими волосами, одетый в зависимости от времени года в футболку или лыжный костюм, Боб всегда был увлечен или только что принесенными, свившимися в клубок на редакционном столе ядовитыми змеями, добытыми экспедицией герпетологов, с одним из которых здесь же, не отрывая взгляда от клубка, договаривался об очерке «Змеиный поход», одновременно подсказывая фотографу, с какой стороны клубок этот лучше снять; или беседовал с инженером, создателем экспериментального шаропоезда, у которого вместо колес шары. В каждом шаре по электромотору. И катится этот поезд не по рельсам, а по дну деревянного ила бетонного лотка.
Ивантер находил, приглашал, уговаривал, убеждал сотрудничать в журнале всех, кто мог написать или хотя бы рассказать о чем-то необыкновенном или просто интересном.
Журнал рассказывал о дорогах Древнего Рима, о гибели Помпеи, о скрипках Страдивариуса и Гварнери, об истории создания «Робинзона», о театре Шекспира.
«Пионер» писал о том, как Менделеев раскрыл тайну французского бездымного пороха, объяснял, что такое охота с фотоаппаратом, публиковал письмо смешного чудака инженера Гидролюбова, который утверждал: вода «самое нужное и интересное вещество на свете». Из номера в номер печатались очерки о том, какой станет Москва, когда построят метро, проведут канал Москва - Волга и воздвигнут Дворец Советов.
Когда мир был захвачен эпопеей челюскинцев и на вес платины шла каждая строчка о жизни на льдине и ходе спасательных работ, «Пионер» печатал рассказ капитана Воронина, переданный по радио из Уэлена по просьбе Ивантера.
Для «Пионера» писал Михаил Кольцов. Впечатлениями о поездке во Францию делился всегда медлительный в работе Исаак Бабель. Приезжая из Ленинграда в Москву, в редакции непременно появлялся академик Евгений Викторович Тарле. Собирали ребят. Тарле рассказывал о пиратах или французской революции. Беседу стенографировали, обрабатывали, и она появлялась в ближайшем же номере.
Очерком «Как я пишу» начиналось знакомство читателей журнала с Эдуардом Багрицким. Тут же была помещена «Дума про Опанаса». А уже в следующем номере Багрицкий выступал с письмом Коле Копыльцову по поводу Колиных стихов.
Когда Багрицкий умер, то рядом с некрологом поместили и его «Песню четырех ветров». Настоящая поэзия, считал Ивантер, как и всякое искусство, доступна не только взрослым.
Для «Пионера» хотелось писать, хотя платили здесь меньше, чем в толстых журналах. Быть приглашенным в «Пионер» считалось за честь. И от приглашения редко кто отказывался. Когда перед ним, бывало, стоял выбор: толстый журнал или «Пионе р» - предпочитал «Пионер».
Его дебютом в журнале был рассказ «Пусть светит», приуроченный к пятнадцатилетию комсомола, история двух комсомольцев, Ефимки и Верки, которых поздно вечером подняли по тревоге (наступали белые!), но в бой не пустили - поручили спасать беженцев. И ребята спасли.
Но глубокой ночью, когда еще никто не знал, удастся ребятам спасти беженцев или нет, произошел у Ефимки разговор с матерью:
«- Мне сорок седьмой пошел, - жаловалась мать, - …я тридцать лет крутилась, вертелась. И вдруг что же… Погас свет. Зажужжало, загрохало. И не успела я опомниться, как на, возьми, - шалаш, лес…
- Вот погоди, - успокаивал Ефимка, - отгрохает война - и заживем мы тогда по-новому. Тогда такие дома построят огромные… в сорок этажей. Тут тебе и столовая, и прачечная, и магазин… Почему не веришь? Возьмем да построим. А над сорок первым этажом поставим каменную башню, красную звезду и большущий прожектор… Пусть светит!» Это была глава из второй, неосуществленной части «Школы».
Писал увлеченно. Любил возвращаться к старому. Когда ж прочитал «Пусть светит» на журнальных страницах, огорчился. Сюжет, характеры, отдельные выражения - все было взято как бы напрокат у самого себя. Разочарование было столь велико, что потом не включал «Пусть светит» ни в одну свою книгу.
Зато удачно переписал рассказ «Патроны», почти десять лет назад напечатанный в пермской «Звезде». И по особой просьбе Ивантера принес маленькую заметку о себе - «Обыкновенная биография в необыкновенное время».
