– Раз уж у нас так много общих секретов и мне ясно, что вы умеете их хранить, сожалею, но я должен открыть вам еще один. – Он рассказал ей про Хоуга и операцию. – Это была не его вина, Хоуг никак не мог знать о том, кого он лечит. В этом есть своя ирония, но оба врача порекомендовали не говорить вам об этом, чтобы не расстраивать вас.
– Это из-за Бебкотта и его напитка со мной произошло то, что произошло, – проговорила она чуть слышно, и от звука ее голоса холодок пробежал у него по коже. – Стало быть, этот человек жив?
– Мы не знаем. Хоуг считает, что шансов у него было мало. Зачем этому дьяволу понадобилось раскрывать перед всеми свое злодейство, Анжелика?
– Есть еще какие-нибудь секреты, касающиеся этого кошмара, которые вам известны, а мне нет?
– Нет. Так почему он захотел, чтобы все узнали? Бравада?
Долгое время она стояла и смотрела на иероглифы, написанные ею. Стояла неподвижно, только грудь размеренно поднималась и опускалась вместе с ее дыханием. Потом, не проронив больше ни слова, она вышла. Дверь тихо закрылась за ней.
Он удивленно покачал головой, потом взгляд его вернулся к бумаге.
Тайрер сидел в маленьком бунгало, примыкавшем к британской миссии, которое он делил с Бебкоттом, и упражнялся в каллиграфии вместе с Накамой – под таким именем он знал Хирагу.
– Пожалуйста, скажите мне, как по-японски будет: сегодня, завтра, послезавтра, на следующей неделе, на следующий год, все дни недели и все месяцы года.
– Да, Тайра-сан. – Хирага тщательно проговаривал японское слово и смотрел, как Тайрер записывает латинскими буквами, как оно звучит. Потом Хирага вписывал иероглифы в специально оставленные пробелы и снова смотрел, как Тайрер копирует их. – Вы харосый уценик. Всегда сохраняйте один порядок, когда писать, ‘рег’кий, тогда нет забывать.
– Да, я начинаю понимать. Спасибо, вы очень помогаете мне, – учтиво ответил Тайрер. Ему нравилось писать, читать, учиться – и учить в ответ, он заметил, что Накама необычайно сообразителен и схватывает все на лету. Он прошелся вместе с ним по списку слов и, когда добился нужного результата, сказал: – Хорошо. Благодарю вас. Теперь, пожалуйста, пойдите к Райко-сан и подтвердите мое свидание на завтра.
– «Потви’рдить», паза’рста?
– Убедиться. Убедитесь, что мое свидание будет.
– А, понимаю. – Хирага поскреб подбородок, уже потемневший от однодневной щетины. – Я пойду сейчас потви’рдить.
– Я вернусь после второго завтрака. Пожалуйста, будьте здесь. Мы сможем попрактиковаться в разговорной речи, и вы расскажете мне еще что-нибудь о Японии. Как мне сказать это по-японски?
Хирага дал ему нужные слова. Тайрер записал их на слух в тетрадь, теперь уже целиком исписанную словами и фразами, и повторил несколько раз, пока не остался удовлетворен. Он уже собирался отпустить Накаму, но тут, вдруг вспомнив о чем-то, спросил:
– Что такое «ронин»?
Хирага подумал мгновение, потом объяснил так просто, как только мог. Но ни слова не сказал о сиси.
– Значит, вы – ронин, вне закона?
–
Тайрер с задумчивым видом поблагодарил его и отпустил. Он подавил зевок. Прошлую ночь он спал плохо, весь его мир перевернулся с ног на голову из-за неожиданного отказа Райко.
«Черт бы побрал Райко, черт бы побрал Фудзико, – думал он, надевая цилиндр и готовясь отправиться по Хай-стрит в клуб, где он завтракал. – К чертям это изучение японского, к чертям вообще все, мои головные боли и то, что я никогда не выучу этот ужасно трудный язык».
– Не будь смешным, – произнес он вслух.
«Конечно, ты его выучишь, у тебя есть Накама и Андре, два прекрасных учителя, сегодня ты устроишь себе хороший ужин с бутылкой шампанского и в компании какого-нибудь весельчака, а потом – в кровать. И не проклинай Фудзико, скоро ты опять будешь засыпать в ее объятиях. О боже, я так надеюсь на это!»
День стоял ясный, в заливе было тесно от кораблей. Торговцы стекались к клубу.
Через открытое окно Тайрер слышал, как корабельный колокол в конторе начальника гавани пробил восемь склянок. Он дремал, забросив ноги на свой рабочий стол, забыв о дневных упражнениях в каллиграфии. Ему не нужно было смотреть на часы, стоявшие на каминной полке. Разум подсказал ему, что сейчас четыре часа пополудни. На кораблях начинается первая дневная полувахта, длящаяся два часа, от четырех до шести, потом наступит вторая – от шести до восьми, а потом возобновятся обычные четырехчасовые вахты до четырех часов пополудни завтрашнего дня. Марлоу объяснил ему, что полувахты были изобретены для того, чтобы вахтенные сменялись по скользящему графику.
Он зевнул и открыл глаза, думая про себя: «Немногим больше полугода назад я даже не слышал о каких-то там полувахтах и никогда не поднимался на военный корабль, а теперь я измеряю время по корабельным склянкам с такой же легкостью, как по часам».
Часы на каминной полке пробили четыре раза. Минута в минуту.
