Господь свидетель, я знаю, он был бы уничтожен, если бы я заговорила, а стоило мне начать, и остальное само выплеснулось бы наружу следом, я знаю это. И тогда он бы умер, мой милый несчастный Малкольм. Потому что именно это он и есть, если заглянуть в суть, – самый милый человек в моей жизни. Я знаю теперь, что действительно люблю его, наравне с ним никто не приложил бы столько усилий, не преодолел бы столько препятствий. Я люблю его, и все же…
Что я должна теперь делать?
Она увидела свое лицо, пристально смотрящее на нее из зеркала. Ей не понравилось то, что она увидела себя такой открытой, беззащитной, и она опустила глаза. Она рассеянно смотрела, как ее пальцы крутят перстень, туда, сюда, так же, как это делал Андре со своей печаткой. Перстень Малкольма был золотым, тяжелым, с выгравированным гербом торгового дома Струанов: Лев Шотландии, переплетенный с Драконом Китая. Добро, переплетенное со злом? – вдруг спросила она себя и вздрогнула всем телом.
Чтобы отвлечься, она сильными движениями взъерошила волосы, но это не помогло. Черные мысли устремились наверх из глубин души, быстрее, еще быстрее, все до последней – и, наконец, о нем.
Это стало похоже на мерзкую рвоту, подступившую к самому горлу. Она почувствовала, как у нее закружилась голова, и сжала виски ладонями.
– Не смей… ты должна быть сильной… ты должна быть сильной, ты одна, ты должна… – Внезапно стоны прекратились: новая мысль пришла и вычистила из головы всю мерзость. – Но ты не одна, – произнесла она вслух. – Вас теперь двое, есть еще Малкольм, и ты нужна ему… вас двое, ты и Малкольм, ты нужна ему, Малкольм, он теперь твой муж…
Этот образ кружился в ее сознании, заполняя его, а потом она услышала, как он зовет ее снизу, так радостно:
– Эйнджел, поторопись, пора ехать… скорее спускайся!
Неспешно она подошла и опустилась на колени перед маленькой статуей Девы Марии и излила ей всю душу:
– Матерь Божья, прости меня, грешницу. Тяжки мои грехи, и я молю тебя о прощении. Я согрешила и живу во лжи, но я клянусь, что буду самой лучшей женой, какой только смогу быть, и столько, сколько мне будет позволено быть ею, ибо я люблю этого человека всем сердцем так же, как люблю Тебя…
– Как приятно видеть вас, Райко-тян, – с улыбкой сказала Мэйкин, сидя на коленях напротив нее. – Мы так давно не беседовали. – Она была мамой-сан дома Глицинии и хозяйкой Койко. Обе женщины находились в самом дальнем и надежном убежище Райко.
– Да, благодарю вас, для меня это большая честь, – ответила Райко, в восторге от того, что видит свою старую подругу, хотя и немало удивленная той готовностью, с которой Мэйкин откликнулась на ее приглашение прийти поговорить о делах. – Пожалуйста, угощайтесь, угорь особенно вкусный. Саке или бренди гайдзинов?
– Сначала саке, пожалуйста. – Мэйкин приняла чашечку от внимательной прислужницы. Дела, должно быть, идут хорошо, подумала она, отметив дорогое убранство этого уединенного, тихого домика в саду Трех Карпов.
– Хотя времена теперь тяжелые, гайдзины, какими бы отвратительными они ни были, по счастью, плохо представляют себе ценность денег, сборы высоки, а стоимость горячей воды, чистых полотенец и духов незначительна. – Они рассмеялись, наблюдая и выжидая.
Мэйкин попробовала суши – восхитительно – и принялась за еду с аппетитом, невероятным для такой миниатюрной женщины. Ее дорожное кимоно было нарочито посредственным. Любой, увидев ее, принял бы ее за жену какого-нибудь мелкого купца, а не за одну из самых богатых мама-сан Эдо, владелицу самого дорогого дома удовольствий в величайшей Ёсиваре в стране – недавно заново отстроенного и отделанного после прошлогоднего пожара, – маму-сан десяти самых одаренных гейш, двадцати прелестнейших куртизанок, а также владелицу контракта Койко Лилии. Она оглядывала самое сокровенное убежище Райко, использовавшееся только в особых случаях, восхищалась неподражаемыми шелками, подушками и татами, болтая о том о сем за едой и гадая, что заставило Райко просить о встрече.
Когда ужин был съеден и девушки отпущены, Райко налила две чашечки своего самого лучшего бренди.
– Здоровья и денег!
– Денег и здоровья! – Качество напитка превосходило все, что имела у себя Мэйкин. – У гайдзинов есть и хорошие стороны.
– В мире вин и крепких напитков, да, но не спереди пониже пупа, – заметила Райко с мудрым видом. – Пожалуйста, позвольте подарить вам бутылку. Один из моих клиентов – фурансу.
– Благодарю вас. Я рада, что дела идут так хорошо, Райко-тян.
– Могли бы идти и лучше, это всегда так.
